«Этот буфет… - подумал он. – Слишком часто и слишком давно я захожу сюда. Надо менять привычки, иначе они будет точно знать, где меня найти в любой следующий момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек». [но я не могу предсказать, куда я начну двигаться в следующий миг сновидения - мое сознание пытается встретить свое отражение в его зеркале - это бегство - от одного лабиринта к другому - у меня странное имя - некоторые произносят его наоборот - и в этом тоже нет никакой тайны - я всего лишь открываю случайные в моей жизни книги, и понимаю, что все сказанное в них повторяет сказанное некогда мной - и я вспоминаю об этом, когда повторяю про себя, вслед за прочитанным, свои слова во второй раз - я перелистываю последнюю страницу и вижу там свое имя - за несколькими шагами мне открывается что-то новое, я веду по стене, и под моими пальцами на шероховатой поверхности открываются вырубленные в камне знаки - они повествуют о будущем и ведут в прошлое - их написал кто-то похожий на нас… - и тогда я забываю, в каком направлении я иду - из будущего в прошлое, или из прошлого в будущее - в это мгновение я меняю свой путь]
Но кто они, те, что следят за нами?
Я пытаюсь вспомнить это… Но пока лишь догадки, которые, как я подозреваю, далеки от истины, как и сама истина от любых попыток передать ее и объяснить в доступных для понимания символах. Только я знаю точно, что…
Мое имя звучит как заклинание. К нему не прикасаются тени. Оно рождено между мирами. И те, кто следует за нами, его не знают, поскольку оно никогда не было произнесено в слух. Поскольку оно не соотносимо со звуком, рождающимся от соприкосновения с материей. Оно причастно звуку, рожденному в пустоте сердца в пространстве между мирами. Там, где хранится память вечности.
Та память и той вечности, которая…
Память покрывает древние холмы. Храмы. Молчаливые бездны. И деревья стоят увитые плющом. И дно покоится, укрытое зарослями папоротника. В осень и после летних дождей, скалы пропитываются влагой. Тонкие струйки воды бегут среди камней, вдоль трещин и травяных корней. Можно вжимать лицо в камень и оно тоже пропитывается дождевой водой. А потом, лежа на краю скалы, раскинув руки и ноги смотреть на далекие созвездия, которые похожи на блеск в глазах у моей любимой. Когда она пьет горячий чай, настоянный на цветах чабреца и шалфея. И оттуда, из самой глубины… - не то ее сознания, не то бездн космоса, слышится единственное…
«Ты помнишь?»
«Да… Но это было словно не со мной. Будто бы не в моей жизни. Будто бы сон. Я силюсь вспомнить, но не знаю, было ли все это. Я будто бы видел уже эти глаза. Я словно уже возвращался сюда однажды. И эти руки накрывали уже мое лицо»
«Это память оставленная тебе…»
«Спасибо…»
«Я о тебе знаю… Я знаю, что ты есть… Я буду помнить о тебе… Я не забуду… Я буду о тебе помнить, где бы ты ни был…»
***
Я смотрю назад, и понимаю, что все бывшее прежде постепенно исчезает, и не оставляет следов.
Самое главное – то, с чего все начинается. То, с чего начинается все. И это все началось буднично. Когда я, в один из тех дней открыл глаза, и понял, что это уже началось. Все, что движется дальше от этого мгновения – кажется, неминуемо (хотя кто знает, что было до этого). Всмотревшись в гладь стены, я увидел течение времени сквозь ее узор. Это был узор потекших от времени желтых обоев, узор, невыразимый по свей бесформенности. Структура которого напоминала дыхание страха.
Потом я остановился. И начал что-то вспоминать. После чего, однажды, спускаясь с горы, я обернулся, и увидел, как исчезает вершина, напоминающая буддийскую ступу, и солнце, напоминающее, колесо дхармы. И когда все замерло, туман напомнил мне покрывало, накинутое на лицо мира.
И после, когда…
Когда я возвращаюсь домой, я думаю, - кто меня будет ждать здесь, в этом мире… – где все мы чужие. И странно, что мы еще здесь, когда почти никого уже не осталось…
И где…
Почти ничего невозможно было расслышать. Она постоянно что-то кричала мне. Я не мог разобрать что. Она пила апельсиновый сок с водкой. У нее жесткие руки. Такие, что крошатся стаканы и просыпаются на пол. Она пишет золотом вдоль неба, на обоях и по стеклу. На вырванных страницах она ставит свои автографы. И перерисовывает безумие на улыбку, и наоборот. Она живет в телефонной трубке, чей номер после полуночи всегда хранит молчание. Почти всегда. Знаки на ее пальцах напоминали лотосы, а на внутренней поверхности кожи был по всему телу разбросан текст следующего содержания…
Chaos Inc. – Антиистория. – [я создавал надписи на белых полотнах вечности – вечность гибла в моих объятьях… – я рвал полотна и из обрывков собирал рукопись, которая была текстом новой космогонии – в начале к тексту, над поверхностью знаков звучало то, что доступно нашему восприятию лишь отчасти… – и там было сказано, что нужно понять главное, возможно, самое главное из того что нужно понять, – то, что нет понятий там или здесь, нет явлений внешнего или внутреннего – все это миражи, рожденные в попытке сдержать бьющийся в конвульсиях разум – когда есть лишь сфера, которая формирует хаос внешнего во внутреннем, и определяет бесконечные пределы внутреннего для внешнего – главное, это то, что постоянно ускользает, забирая нас с собой в мир, где отсутствуют всякие границы, всякие причины и всякие имена] –
Господи мой боже, не оставь нас…
В то время как…
Божественное прорывалось сквозь прорези шелка. Ветки и цветы сливы были вплетены в ткань. Бисер изумрудами был рассыпан по ночному небу. Старик, несший на своих плечах по ворону, шествовал к последнему воплощению. Я кивнул ему, проходя мимо. Он звякнул в ответ бубенчиками на посохе и подарил свой выбитый глаз. Теперь иногда мне видно то, что в принципе невозможно увидеть. Время от времени я погружаюсь в его зеркальные поверхности, и весь мир исчезает в них вместе со мной. Когда я встречался с ним в последний раз, он сказал мне, как правильно расставить знаки и сочетания слов, прорывающихся время от времени сквозь кожу.
Когда я все расставил по местам, то понял, что связан с ней цепью; и все бы замечательно, только какой в том смысл… - только я лежу на балконе, а она летит в вечности. Сквозь звезды, разрывая вуаль облаков, скрывающую полночную луну, облака расступаются, и я проваливаюсь в безумие, где мне кажется легче, и хаос которого кажется проще. Она садится на подоконник и путает пальцы своих белых ног в моих волосах. Мое лицо бледнеет от ужаса, от ее белой кожи, которая бархатная как теплый воск. Она не мертва. Нет. Она прозрачна. Я вижу, как луна застывает в ее груди. Как она молоком источается из нее. Как она проступает кровью на ее бедрах. И ее алый язык, которым она облизывает свой подбородок. И лишь ее изумрудные глаза остаются девственно спокойны и тихи. Так, что в них можно утонуть, захлебнутся их бездонной тишиной… - в которой я теряю сознание, проваливаясь все также в безумие.
Потом я пью горячее молоко. Меня отпаивают горячим молоком с липовым медом, осенним янтарным медом. И я возвращаюсь. Но ко мне приходят странные воспоминания. Какие-то странные сны… Раньше такого не снилось… Все больше лица… И все больше не мои. Чаще всего не люди… Когда вокруг никого, кроме замерших теней… Я помню тебя стоящей на железнодорожном мосту. На тех фотографиях у тебя очень странное выражение лица. Твое ли оно вообще!? От того, что под нами проносились поезда, ты молчала. А в паузах ты говорила что-то. Но железнодорожные разъезды и провода почему-то казались мне более впечатляющими, чем все то, что ты говорила мне. Я смотрел на них замершим взглядом и не понимал, где я сейчас, лишь смутно что ты говоришь мне что-то важное. Да-да, я помню. Ты мне говорила что-то важное. Только меня не было в тот момент рядом с тобой. Меня в тот момент вообще ни с кем не было. И нигде. Это был какой-то пансионат. Твой муж, ищущий, где бы купить травы. Мои спазмы, и судороги. Когда хотелось забиться в угол под кровать и тихо скуля здохнуть там – в пыли и яблочных огрызках. И как всегда желтые и давно нестиранные шторы. Желтые обои, впитавшиеся в стены. Грязные простыни в которые ты кутала свое рыхлое тело. Разбросанные по комнате ваши вещи. Хотя нет, я помню, ты была сладкой, как яблочное вино, которое мы пили когда-то. Я помню твои уши. Они тоже были сладкими. Твой запах… Потом ты куда-то уехала из моей головы. Я не жалел, только подумал, что из не отосланных тебе писем можно составить небольшой роман. За это время у меня их накопилось слишком много. Слишком много писем для небольшого романа. В то время, как тихая мелодия…
Тихая мелодия продолжала звучать, как погребальная песня оборотня над нашими душами. Прощайте любимые, мы уходим в ночь. Твое сердце покрывается мхом. Ты уходишь в вечность. Ласковые овцы входят в твое сознание. Ты становишься древним идолом. Ты становишься камнем, вмерзшим в вечную мерзлоту сердца…
В то время как…
Ты знаешь…
«Я о тебе знаю… Я знаю, что ты есть… Я буду помнить о тебе… Я не забуду… Я буду о тебе помнить, где бы ты ни был…»
Она закрывает глаза и звук замирает.
«Как тебя зовут?..»
Я открыл в то утро глаза. От чего-то мне хочется написать, что это именно мои глаза. Мои, и ни чьи более. Только почти ничего не было вокруг меня. И чей взгляд обрушился на пространство вокруг меня, не имеет никакого значения. Прохладный воздух стекал с подоконника, где стояли миски с цветами. Они тоже отражались в каком-то старом, пыльном зеркале. И этих отражений я не узнавал, хотя давно был знаком со многим, что вообще происходит с этими цветами. Когда понимаешь, что можно потеряться в сети. Но главное не потеряться. Т главное не исчезнуть в момент альтерации и выстоять. И что бы спастись, приходится привязывать себя к телефонным столбам, иначе радиоволны, волны мобильной связи и лучи, проникающие в мозг, сдувают как ветер тонкую пленку сознания, покрывшую бездну, во мраке пребывающую…
Этот воздух был прохладным. Туманная дымка периодически окутывала предметы и здания. Я смотрел в окно и кажется ничему уже не удивлялся. Кажется было раннее утро. Когда солнце только начинает выглядывать из-за домов. Фонарные столбы и скамейки в парке. Провода и мусор у тротуара. Облачная дымка наползала на город, слизывая все его краски, все его витрины и рекламные вывески. Слизывало солнце. Которому оставалось светить лишь в память. В ту память, которая оставлена, завещана нам из вечности. Или может быть из жалости. Я закрываю глаза, и все исчезает. Там никого нет. Но снова налетает ветер и уносил туман к югу. А там, на юге, или точнее на юго-западе, зимой дуют ветра, а летом все испепеляет солнце, отражающееся от белых скал. С этим непостоянством сложно думать и жить. Но ничего другого не остается. Только лишь бирюзовые волны, лениво накатывающиеся на золотистый песок, как пролог к полному освобождению, и бесконечной, беспредельной любви. Любви, расстилающей свои крылья от мира к миру, от вечности в никуда. Когда просыпаешься и не узнаешь себя в этом мире, поскольку ты уже другой. И ждешь смерти после каждого последующего вдоха. Но она не наступает, и привыкаешь постепенно к этому непостоянству и непредсказуемости. Но вдруг все снова наполняется белесоватым прозрачным туманом, его ровным матовым светом. И я, словно висящий в нем, как младенец в материнской утробе. И в невесомости, слегка приоткрывая глаза, вращаюсь, и не спеша, плавно двигаю в пустом пространстве руками. Втягиваю живот, расширяю грудную клетку. Приоткрываю расслабленный рот и плотно сжатые зубы. Медленно сжимаю кулаки, и, так же медленно их разжимаю. Потом пробую издать звук. Сначала чуть слышно, лишь воздух, наполненный легкой вибрацией. Затем все громче и громче. И вот я понимаю, что уже кричу, так, что вздуваются вены на моей шее и лопаются капилляры на поверхности глаз… Кровь из них скапливается на ресницах.
И она застилает мне глаза. Но когда пелена рассеивается из пыльного зеркала на меня кто-то начинает…
То зеркало напоминало мне выбитый глаз Одина. Из него все время кто-то смотрел на меня. Иногда я мог наблюдать из него за собой. Порой в нем разыгрывались драмы – бездарные и безутешные. Как в дешевых сериалах, которые тиражируются с такой интенсивностью в последнее время, что не успеваешь налить себе чашку чая. Эта интенсивность напоминает параксизмы, которые возникают в мозге от звонка мобильного телефона. Подносишь его к уху, и вдруг тебе говорят, что все дхармы суть пустота, а ты уже давно мертв…
Мне всегда казалось, что есть в этом что-то скрытое. С этой мыслью я засыпал. Иногда эта мысль будила меня под утро, или глубокой ночью. И я оставался какое-то время в ее власти. Каким-то странным образом ее время было подчинено фазам луны. И я также знал, что в некоторых ее фазах, мертвые богини оживают. Что-то пробуждается в их животе. И когда они начинают чесать волосы на своих бедрах, в фессалийских горах просыпаются жрецы древних культов, оскопленные от начала времен. Навсегда даровавшие свою силу плодотворящей богине. И она, увитая змеями, садится на обласканную испарениями землю. И земля вокруг нее покрывается белоснежными цветами с терпким запахом, таким же, как ее губы, которыми хочется дышать, и надышаться которыми невозможно. Ее алые, пылающие губы, прорывающиеся по всей поверхности тела… Ее белые зубы, сияющие в неоновом свете ночного клуба…
Я кричу ему в это мгновение – ХО! – и стучу по столу кулаком, так, что звенят ложечки в стаканах с водкой. А он продолжал смотреть в небо, по привычке вычерчивая в нем венчиком камыша знак царской власти над временем и безумием. Эта таинственная формула всегда волновала его сознание. И проникая в знаки, его реальности неминуемо путались. Чтобы сохранить свое присутствие, он гвоздем прибивал к мостовой башмак с левой ноги. И валяясь в пыли мостовой, он почему-то вспомнил недавнюю историю развоплощения…
Когда умирал человек, в бреду и предсмертной агонии он кричал, чтобы его отпустили свободным и красивым, и в любви! Потом он начало жадно хватать воздух посиневшим ртом, в котором с шорохом вился сухой язык. Потом он широко открыл глаза, и что-то прохрипел из пересохшего горла. И это был уже не его голос, а того, кто пришел за ним. Затем в воздухе повисло молчание. Что-то чувствовалось в пустоте над телом человека. Женщина в беспамятстве упала на пол, мужчина стоял потрясенный, и смотрел сквозь стенку, не замечая ее, и шептал…, шептал…: «Не шумите, будьте печальны, сегодня все мы здесь приглашенные, а завтра будем ли мы здесь – кто знает!?» – он шептал это тем, что пришли без тени…
[Смирение.
Благоприятные условия миновали.
Те, кто жаждет – лишены главного.
Приближаешься к нему, но он уже не тот.
Те, кто остался – остаются наедине с собой.
Ушедшие – остаются в тайне.
И Бог с ними!] - И-цзин, пролог к полному освобождению.
Только говорят, что он выскочил из пасти дракона. Остановился и замер, прислушиваясь к пустым коридорам. Впереди никто и никогда никого не ждет. Здесь – молчание, – которого слишком много для ушей. Слишком много пустоты для этих глаз…
Он протянул руку и коснулся шершавой поверхности стены. Прислонился к черному проему двери. В нем густая мгла затягивала взгляд. Приковывала к себе его сознание. Она была той тьмой, где ничего не ждет и ничего не светит. Там никто не ждал его. Она знал, что в конце пути никого нет. Это дорога, где никто не встречается. Он умер. Для того что бы идти по ней. Этот путь… - он никуда не ведет. И не имеет смысла. Только густая, пепельная, обволакивающия тьма. Тьма пустоты. И пока он смотрел, ему вспомнились странные картины из недавнего сна. Странные знаки и надписи. Неизвестно кем и когда написанные. В пустоте, врезавшейся в серые камни стен. И где-то в глубине стены, что напротив, переливалось изумрудно-желтое свечение. Изумрудно-желтое свечение его души. В пастели, в простынях, там, где лежало его спящее тело, шуршали крысы, каждая из которых норовила коснутся его лица своим хвостом. Или это у них так случайно получалось…
Топот ног пробудил его на мгновение и вырвал из задумчивости. Хлопали двери и бились стекла. В захлеб кричали женщины, обернутые в цветные халаты. Они мелькали как искры фейерверка, и рассыпались, не долетая до земли, вываливаясь с верхних этажей как звонкий бисер. С подведенными глазами девушки нервно стряхивали пепел в карманы своих попутчиков. Пепел просыпался сквозь, и легким облачком оседал на глянцевой поверхности дорогих туфель. Они бежали и спотыкались как проклятые, даже те, что стояли, замершими. Обреченность. Когда непонятно что грозит. Но уже ничего не гарантировано. И вряд ли кто-то ждет. Только пустота в дверном проеме. Через который невозможно ни войти, ни выйти. Эта дверь никуда не ведет. В нее можно лишь провалиться, после чего перестаешь узнавать события. Лишь усталость после долгого полета сквозь бескрайнее звездное небо. Сквозь холодный, выжигающий легкие воздух пустоты, переполняющей сердце. Там, где неминуемо встречаешь себя. Обреченного к тому, чтобы смотреть в свои глаза, которые повсюду. И некуда отвести взгляд.
Только ветер способен заполнить пустые глазницы. Только слезы способны заполнить высохшие глаза. Только вдруг во всех зеркалах появляется его отражение…, когда он тихо лежит в углу, исчезая в беспамятстве и поджав к груди ноги, втиснув в колени изуродованное безумием лицо.
И тот, кто склонился над ним, произнес –
«Многое проходит мимо нас, никогда нас так и не коснувшись. И мы не знаем, было ли это на самом деле. Или это нам так кажется… Только надпись на стене туалета гласила – если бы я знал что, я знал бы и как. И нам бы так хотелось внять этому…, так хотелось бы… Но я вру. Это было написано на корешке книги. А в туалете было сказано – не ссы, прорвемся (Трубы). ХО!» – раздался оглушительный шепот учителя. Древние боги открыли свои глаза, чтобы взглянуть на него.
Возникло странное ощущение реальности № 2.
Кутаясь в снег, вдруг вспоминаешь то, что когда-то было. «Оставь записку на этих скалах», - говоришь себе. Но ведь ее, скорее всего, никто и никогда не прочтет…
[…в подобных мыслях всегда занимает отсутствие всякого смысла.
Здесь рекомендовано полное расслабление.
Ветер колышет ветки бамбука.
Шелест.] - И-цзин, пролог к полному освобождению.
…если верить этим запутанным китайским книгам. То, что в них сказано, очень не похоже на то, о чем они умалчивают. Но, прохаживаясь по улице в послеобеденное время, поверх пролома в какой-нибудь старой стене, или в ветхом заборе, можно рассмотреть не менее странного содержания надписи, которые гласят о том, что порой безумие, как новый ребенок, входит в одряхлевшие спальни, и вы зачинаете его. И еще – то, что ЛЮДИ – ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. Об этом однажды нравоучительно верещала мне старая китаянка, торговавшая плетеными корзинами в одной из лавочек в одном из глухих шанхайских районов. Потом она подарила мне книгу, которая была завернута в кусок старой, поблекшей от времени ткани. В этой книге на одной из первых страниц я прочел, что нет ничего невозможного для того, кто знает. Дальше текста не было. Все страницы были вырваны. Когда же мне удалось прочесть книгу от начало до конца, я вспомнил, что он долго не мог вернуться в себя. Долго не понимая себя и не узнавая того, что вокруг. Его возвращение заняло порядка семи дыхательных циклов. Кровь на щеках давно засохла и потемнела. Во рту было больно. Он попытался встать, но в этот миг что-то будто бы надорвалось внутри. Он согнулся и начал спускаться к выходу. С каждым шагом его тело слабело. В это время у смотрящей из окна напротив начались схватки. Хотя, как она поняла с ужасом в следующее мгновение, не была беременна…
Только люди проходили мимо. Поскольку смерть утратила свою таинственность и очарование. Но никто и никогда на самом деле не видел, как Кронос пожирает своих детей!
[…я помню пульсацию красного света – жужжание электричества в коммуникациях – изображения лиц – мигающие изображения на экране в конце коридора – длинные, тонкие, матово-желтые пальцы, растягивающиеся и удлиняющиеся, словно щупальцы – вспышка – и все погасло – только разрывающая сознание и тело боль – впивающаяся миллиардами лезвий – проникающая под кожу – пронзающая насквозь – судорогой сведены руки – щемящая дыхание асфиксия – пронзительный свет, выкалывающий сквозь веки глаза – проникающий и беспощадный холод, заставляющий лопаться кожу…
бегу… коридор… лестница… десятки, сотни, тысячи ступеней…]
Похоже, она зачала его, словно старуха Керридвен, курицей склевав пшеничное зерно, чтобы, родив, предать реке, посвятившей его в свои сокровенные тайны, пока он младенцем плыл мимо поросших тростником берегов. В предвкушении Майского праздника русалки на руках несли кожаный мешок с младенцем, который воспел потом Небесный Океан.
Она жадно, обжигаясь, пила горячее вино и в ее глазах светились красные огоньки. Она любили читать по памяти – чаще всего это были выдержки из Изумрудной Скрижали. В ее устах они звучали еще более путано, чем у того, кто писал текст. И это было ее тайной, которую она уносила с собой каждый раз, когда допивала Гадес до дна. Которого невидно и где каждый знает, что «есть лишь один, кто знает секрет забытый давно – из глаз добывать как пламя, из губ добывать как вино…»
Я тогда догадался, что можно ходить по кругу и посвятить этому лучшие страницы своей жизни. Можно замереть в одной из его точек. И наслаждаться. Но иногда бывает скучно. И тогда ищешь то, что могло бы лишить равновесия. Убить время и скуку. Останавливаешься и идешь к центру. Но так происходит не всегда. Возможно, что так вообще никогда не происходит. И тогда оборачиваешься вспять. И начинаем смотреть себе вслед…
Где его, словно древнего демона, в виде почерневшей коряги, выбросило на пустынный берег. Он лежал на песке и думал. А пена в прибое была бархатная, как кожа его возлюбленной. Облака сливались с горизонтом. Море превращалось в небо. Следов на песке не было. Было пустынно. И думал он о том, что мир за прибрежными скалами, спасающими от ветра, полон насилия и чувственности, он беспощаден в безудержности и слепой ярости… Я заглянул тогда в его глаза, но моих на хватало, чтобы видеть в них четко – все смазано и подернуто пеленой тайны и недосказанности. Я ждал, я продолжаю ждать. Она вне мира пока она здесь. Она растворяет руки в приливе, и когда исчезает, остается только шорох пены в порывах ветра…, в письмах, написанных на песке – я пытался читать в них…
Через какое-то время его назовут Габриаком. А потом его именем Мастер посветит жрицу языческого бога, имя которой словно пенящееся вино, пролитое на белые скатерти и манжеты. А после, глубокой ночью, она будет воспета своим богом, который узнает в почерневшей коряге своего сына, воплощенного, чтобы стать именем жрицы.
А серебреные поэты пели как ангелы. И их песня лунным светом опускалась на ее плечи…
В пустом осеннем лесу, в преддверии зимы – холодно. Лес в это время полон серых и одиноких деревьев. Земля укрыта бурой сырой листвой.
Но где изумрудный цвет неба? Проносясь сквозь вселенные, не хватает воздуха. Как водовороты втягивают в себя их бездны, выбрасывая в иной мир, где другая любовь, другие ритуалы, другая смерть, другое время, другой свет и другая ненависть. Возвращаясь оттуда, я не могу отдышаться. Потому что там дышат другим воздухом. И не сердцем. И не грудью.
Поскольку…
Есть точка схождения верхнего к нижнему, и восхождения нижнего к верхнему. Это точка схождения четырех сторон света. Именно там, где присутствует видящий этот момент в потоке. В этот момент видящий в потоке безучастен… Безупречность – вершина совершенства.
Он вспомнил, что остановился тогда на лестничной площадке. Был третий этаж. И, скорее всего, третий час ночи. Или это не имело значения… Или, скорее, пролет, между вторым этажом и третьим. И, наверное, полночь. Хотя, кто может знать это в точности? Он глянул в низ, где за закрытыми дверьми было очень тихо. Но с другой стороны, сквозь окно и решетку балкона была видна туманная луна. Было удивительно. Был вечер. Он понял тогда, впрочем, как и сейчас, когда вспоминал это, что, взбегая по ступенькам к третьему этажу, он деформирует своим присутствием окружающее пространство. Жильцов дома от деформации защищают двери. Но пространство квартир сжимается до пределов кухонь и туалетов, где они коротают свою вечность, обернутые в салфетки и пластиковые стаканчики. А целлофановые пакеты удобнее всего использовать для хранения своего мусора. Если он начинает гнить, то не вытекает и сохраняется дольше. Вот так и теперь… Но что может спасти их призрачное сознания от его намеренных мыслей. Дверь последний раз всхлипнула и замолчала, замерев плотно втиснутой в дверной косяк.
С каждым следующим его возвращением в этот подъезд он замечал, что что-то здесь изменяется. Или новая царапина на стене, или надпись, или банка с окурками на подоконнике. Деформация независима. Ей не требуется чье-то участие. Деформация этого подъезда равносильна угасанию сознания каждого из его жильцов. Хотя ничто не может быть лишним. Особенно в момент созерцания потока, когда…
…понимаешь, что…
завтрак оборвался едва начавшись
пахло хлебом, луком и белой солью
я взглянул в окно – там все было тоже…
утро оборвалось
Но ничего более ценного, чем вопросы, остававшиеся без ответа в жизни кажется нет. Спрашивать можно у песка, неба, жгучего солнца, горизонта и пылающих миражей. Горизонт плавится в горячем воздухе. Но вопросы остаются неизменны. И ответы остаются в тайне. Только слышна льющаяся сквозь время песня, пропетая когда-то менестрелем в валийских лугах, под деревом Брана. И в ней угадывались слова, произнесенные чуть слышно… «Скажи мне…, что я сделал тебе?.., за что эта боль?.., – ты знаешь…, я ушел от закона, но так и не дошел до любви…»
Мои глаза наполняются слезами…
Второй час ночи. Горячий чай с молоком и медом. Второй час ночи. Я сажусь в кресло и начинаю читать.
«Господи, где все эти люди!?»
Потом я вспоминаю, то, что было неписано мной несколько столетий назад. Какие странные слова… Я записал их, прислушиваясь к шелесту ветра в ветках деревьев сидя на берегу реки в полдень и к тем воспоминаниям, которые подарил мне случайный [?] на моем пути путник…
Так вот, когда нам не хватало молчания, мы собирались у горных ручьев и жгли в скалах лучины и свечи. Мы сбрасывали покровы, покрываясь мурашками от прохладной воды. Мы выходили новыми из-под водопада. И лунная радуга защищала нас, словно языческий кромлех. И мы оставляли свечи для тех, кто жаждет в ночном лесу света. Наши братья стояли по правую сторону от нас. Наши сестры – по левую.
Мы заглядывали в горящие волчьи глаза, и пили из них желтый отсвет луны, медведеголовые приходили на наш вой. Лиса подкрадывалась к нашему празднику и лакала из кувшинок овечье молоко. Ястреб кружил над нашими снами…
Мы становились тогда на краю обрыва и смотрели движение метеоритных потоков сквозь орбиты наших беспечных душ.
А когда Луна снимала со своего лица вуаль…
Мы забывали наши имена, превращаясь в звезды…
…и мы знали…
…где в тишине ты мне ответишь – и спросишь – есть ли жизнь,
где нас с тобою нет… – и звезды крикнут – смерти больше нет –
за нами тьмы и миллиарды лет… –
и снова –
…где на теле огня виден отблеск звезды,
словно сверкающая на солнце слеза бога
тот, кто видит во тьме - запомнит меня,
глянув в глубь темноты с порога…
…растворение бесконечно…
…растворение в бесконечном сумраке подобно ритуальному забвению…
[ ... ]