Первая попавшаяся мне на глаза книга, странным образом повествовала о том, как остаться в живых в суматохе повседневности. Что это было… – может быть кто-то из учителей тибетской магии, юродивый, или шаман, исчезающий в сумерках…

И еще звучал ее тихий шепот, врезающийся в память пристальным взглядом ясных, но утопающих в тени, глаз.

Кажется других вариантов существования здесь не предусмотрено. Здесь вообще ничего не предусмотрено… И когда идешь по безлюдной улице в морозную ночь. Или когда спускаешься по каменистой тропинке, и твой следующий шаг неясен, поскольку она укрыта густым туманом, так, что сложно понять, где заканчивается край скалы и начинается пропасть. И вообще все вокруг погружено в матовый, молочно-белый туман. Реальность сужается до внутренних пределов сознания. И там ты остаешься наедине с собой. И можешь успокоиться и расслабиться. Или сойти с ума - оттого, что уже ничего не грозит, ничего не гарантировано и ничего не светит в отношении прогнозируемых своей навязчивой определенностью событий. Но можно задать несколько, пусть даже глупейших по своей сути, вопросов… Вопросов, которые можно задать всегда!

«Тишина – тоже знак?»

«Безмолвие, молчание… – вот, что дарует освобождение…»

«Лама цитировал Нагарджуну - С прекращением помыслов о Я и Мое – как внутри, так и внешне – прекращается присвоение [новых сущностей]. Посредством пресечения этого, прекращается и перерождение. – Что это значит?»

«Это ничего не значит, поскольку мир дарует самые лучшие ответы…»

А чуть позже, я увидел горы укрытые снегом. Темные скалы и ущелья. И небо со свинцово-синими облаками с красновато-алым размытым по краям контуром. И где-то там, в горах, была моя Сила, и я весь там, и то, что позволило мне родиться, и что ненавязчиво наблюдает за всеми поворотами судьбы…

Но кто-то продолжает периодически звонить и что-то спрашивать, или задавать вопросы, видимо надеясь, что у меня есть на них ответы… - И я вжимаю лицо в колени и зажимаю руками уши, вспоминая, как я погружался в мягкую землю, в сырые, прошлогодней осени прелые листья, где-то на дне ущелья среди величественных и смуглых в сумерках скал.

Вся моя биография может уместиться в одной строке. Я перестал питаться мясом, чужими эмоциями и чужими мыслями. Люди от этого не теряют своей значимости и красоты. Но людей все меньше. Все больше их тени. Или это я запутался в мирах. Впрочем, приличная книга должна быть не более нескольких предложений и обрываться на полуслове. Самые же совершенные из них ограничиваются лишь названием. Небесные же книги пишутся одним взмахом клинка…

Но что мешает мне продолжить!

Это похоже на то, как кто-то однажды писал письма себе в прошлое, тому, кем он был много лет назад, куда видимо никогда при жизни не вернется и что, по всей вероятности, вряд ли сможет восполнить. Впрочем – никогда не поздно иметь счастливое детство.

Но не всегда о происходящем можно вспоминать с легкостью. Особенно когда травмируется Ego. По этому поводу (хотя нужен ли повод в подобных случаях?) можно открыть книжку Паунда на любой его странице и прочесть безответную тягу к китайской поэзии. К той поэзии, которую удобнее всего переводить, сидя в клетке одиночной камеры в ожидании вынесения смертного приговора. Иероглифы тогда складываются в наиболее изысканные обороты, которые так и остаются недоступными безмозглым профанам, чеканящим свой шаг вокруг клетки. Но к сознанию прикасается в тот момент легкий ветер, шелестящий в осеннем лесу, задевая ветки и листья деревьев…

Я слушаю его, и он мне шепчет, что нам не уснуть здесь. И ей я обещаю, что она будет жить вечно…

Только потом, в какой-то тьме кто-то уснул окончательно, и мне вспомнились его последние мысли - […не знаю насколько неожиданно, но дождь начался – сегодня, как и во все остальные дни этого месяца; все пытаются скрыться от него; не проще ли стать звездой в небе – в безмолвной и спокойной тьме космоса; или разумнее стать куском безупречной глины, или траурным фонариком, как сказал кто-то однажды…]

Я чувствую, как стягиваются мышцы вокруг моей шеи.

Мне снятся живые деревья, которые обещают мне покой и отдохновение в своей тени. Те ли это деревья, которые дарят освобождение?

Братья мои небесные, дайте увидеть мне лицо моего демона, если я его еще не видел, или если забыл, как он смотрел в мои глаза из черной зеркальной глуши с маслянистым блеском. Дайте прикоснуться к его глазам. Чтобы слиться с ними и взглянуть на себя.

Так я думал, лежа на бревне посреди леса, напившись сырой родниковой воды, рядом с ярко пылающим костром. Я лежал и думал, глядя в просвет в кроне деревьев, в котором открывалось небо, в котором сияли далекие звезды. Мое дыхание было ровным, сознание устремленным, а взгляд был ясен. Деревья стояли вокруг, и лишь дыхание их шелеста доносилось до меня сквозь плотную, ни с чем не сравнимую тишину ночного леса. Они молча созерцали, как искрится мое сознание, как оно переливается в безмолвии, замирая взглядом полуприкрытых глаз. И огонь своими отблесками касался кожи моего лица. Это те деревья, в кронах которых гнездятся души, и их гнезда – города, каждый из которых имеет свою тайну.

Когда моя любимая лежала, уткнувшись мне в подмышку, я думал о том, что - […порой она непонятна, эта странная книга; играет радио; звучит музыка; дождь закончился; я наблюдал за ним пока он шел из раскрытого окна веранды, отрывая глаза от текста этой странной книги, исписанной твоими именами…]

Я открываю свои глаза и вижу его взгляд, который молча говорят мне - [скоро начнется осень; точнее, она уже началась, но это еще совсем не то; в ней нет еще той приторной сладости переспевшего лета; нет молчаливого падения пожелтевших лиц; и нет еще той упоительной утренней прохлады, что вдохновляет и побуждает свершать новое, нечто неведомое, мчаться вперед] - я твой брат, твоя сестра, твоя мать и отец, я твой ребенок, твой слуга, твой Бог, и твоя беспредельная любовь…

Махакашъяпа не был человеком, не был он и богом. Периодические обострения толкали его на грань безумия.

Однажды, когда они сидели на поляне под раскидистым ясенем, Будда показал Махакашъяпе ромашку. Махакашъяма показал ему улыбку. Будда взял его за руку и провел через эту грань на ту сторону. -

…после чего этот, в сущности, никчемный человек, как и каждый, кто прошел опыт будды, дхармы, сангхи, начал петь песню, примерно следующего содержания –

послушайте,

мне может только снится,

как вы кривляетесь мне за стеклом окна,

как разговаривая с телефонной трубкой,

вы из зеркал взглянули на себя…

вы мне кричите – бросьте ваши шутки,

займитесь делом – не нужно ничего… -

я не хочу вас утомлять отказами,

и капать яд в янтарное вино…

Потом было утро. И был вечер. Между ними они шли и разговаривали о том, чего между ними никогда не было, что могло бы быть, и что случилось…

Я знаю ее скользящие тени на замёрзшем стекле. Она то исчезает, то снова появляется. Я не знаю, чего она хочет. Особенно когда тяжело ложится на мягкий диван. Развалив свое белое тело, она отдыхает. Она кутает свои ноги в теплый плед и тяжело прикрывает веки. Ее тело сутулится. Она тяжело охает. Она заполняет свои уши музыкой, просачивающейся в них через динамики. «Но мы же с тобой так похожи», – говорит она мне. - «У нас с тобой так много общего…». - Она что-то шепчет мне на ухо...

И это в то время, когда безумные монахи стремятся, во что бы то стало, сжечь все изваяния Будды, а те, что не горят, все равно сжечь.

Я просыпаюсь сегодня рано утром. Захожу в ванну в горячую воду. Мои глаза сводит судорогой. Мои глаза сводит судорогой… Я с головой погружаюсь в горячую воду. Перед моими глазами проплывают образы. Неведомые образы из иных воплощений. Боги и демоны. Больше демоны. Или те, кого мы привыкли считать таковыми. Их дыхание неизменно замирает у виска. Они всегда рядом, придерживая шелест своих теней. Сквозь закрытые веки просачивается вода. Я открываю глаза и все мне представляется размытым пятном, неясным и зыбким. Весь мир вздрагивает, когда я погружаюсь в воду. И после, замирает, свернувшись где-то у меня в животе тугим пульсирующим жгутом, обвивающим все мое тело.

Но рядом никого нет. Я открываю глаза и понимаю, что я не там, где ожидал быть. Я где-то среди скал, в какой-то глухой расщелине, почти у самого дна с переломанным сознанием. Здесь, на северном склоне горы на скале один мой знакомый написал белой краской странного содержания надпись - [над почерневшими вершинами гор восстают тени - каждая из них знает нас в лицо - они помнят нас с тех пор, когда мы еще кружили в непроглядной тьме среди звезд и жгучих холодом созвездий - они смотрели в нас растворенными в пустоте, и ждали новых искр от нашего падения в новые и новые воплощения в том мире, где их очертания не столь призрачны] - около этой скалы я бросил свои вещи, лег и уснул. Когда я проснулся, была средина осени, листья уже успели пожелтеть и начали не спеша опадать.

Я смахнул с себя несколько листьев, успевших прилипнуть к куртке, намокшей от одного из этих осенних дождей, которые потом так неистово лили весь остаток осени. Поднялся и пошел дальше. И с каждым моим шагом этот звук становился все ближе и ближе…

Звучит музыка, которая, если не мне, то больше в данный момент никому не предназначена. Поют о бесконечности, любви и тоске. Еще о чем-то. Безумно радостном. Из детства. Среди созвездий и чудес.

Тропинка петляла между камней и деревьев. Потом я свернул с нее в лес и спустился в ложбину. Там среди камней и поваленных деревьев я увидел темную нишу. Это был небольшой грот. Я вошел в него, миновав нагромождение старых потемневших от сырости досок, которыми был укрыт вход. Внутри было сыро и прохладно. Бросив вещи на ровный земляной пол, я лег и снова уснул, для того, что бы глубокой ночью меня разбудил шелест крыльев, вылетающих из щелей летучих мышей. Они кружили надо мной под потолком. Тогда я дотянулся до горящей рядом со мной свечи и потушил ее. Темнота объяла меня, и не было в ней ничего, кроме этого шелеста, который, как мне иногда казалось, проникал глубоко в меня и звучал где-то во мне, в глуши моего сознания. Я чувствовал его в пульсации каждой клетки своего тела, я ощущал его своей кожей… И сквозь него так явственно проступала тишина пустынного леса и затерянного среди деревьев грота.

Потом возвращаешься, и город втягивает своими губами, прижимает к себе и растворяет… Но тишина, проникшая однажды в сердце остается незыблема, нужно лишь уметь прислушаться к ней…

Прислушаться, когда вокруг тебя тишина. Январь. Склоны гор, поросшие соснами. Какой-то дикий домик. Совершенно глухой. В нем горит несколько свечей, свет от которых пробивается сквозь грязные стекла единственного окошка, расположенного во входной двери. А ночью в закопченном чайнике, стоящем внутри домика на каком-то старом ящике, замерзает вода. Холодно. Я кутаюсь в спальник и в шерстяной шарф. Но холод все равно пробирается к моему лицу. На следующую ночь как-то привыкаю, и становится как будто бы не так холодно.

Но бывает все иначе. Другое место, другие условия, другие люди. Приличные в сущности люди. То, что называется хорошей компанией. В тепле и уюте. Где нет надобности заботиться о чем-то сверх меры к тому, что предоставлено на сервированном столе и что разлито по рюмкам. Здесь можно никуда не спешить. Удобно развалившись в мягком кресле и полуприкрыв глаза в теплом свете ламп. - Мы сидим за столиком. На кресле, диване и стульях. Выпиваем, чем-то закусываем. Маслины. Ветчина. Апельсины с лимонами. Маринованные огурцы. Различные соки в пакетах. Все прилично…

«Я так люблю бывать в Алуште… - говорит кто-то. - Да, давайте куда-нибудь поедем…»

«А я люблю ка-азинаки…»

Только в лесу от живого огня кожа на руках приобретает желтоватый оттенок и грубеет. В закопченном чайнике на огне закипает вода, которой заливаешь щепотку зеленого чая в кружке, и ждешь, когда он настоится. Потом, не спеша, пьешь, глядя на убаюкивающее пламя. И все вокруг погружается в сумерки, плавно перетекающие в ночь. Потом наступает темнота. Но ты по прежнему заворожено смотришь в огонь. И в это время ночной зимний лес оживает. В нем пробуждаются звуки и неясные шорохи. И кто-то словно подходит совсем близко. И кажется, что вот-вот появится его силуэт, или хотя бы тень, из-за дерева, и войдет в круг, отбрасываемый пламенем огня. Но то лишь тени деревьев, появляющиеся, когда набирающая силу луна появляется из-за облаков. Потом заходишь в сбитый из досок домик, закутываешься в спальник, гасишь горящие свечи, и засыпаешь. В тишине и безмолвии засыпающего вместе с тобой леса.

Да, до завтра. Пока. Иди, я тебя в щечку поцелую...

[…главное помнить, что забвение – это то немногое, что нам остается в мире безумия и дешевых страстей…] - Моросит мелкий дождь. Холодно. Времени – пол одиннадцатого позднего вечера. Людей на улицах практически нет. Кутаюсь в воротник. Втягиваю поглубже в рукава свитера пальцы. В карманы. За спиной рюкзак набитый разным вещами. Бумаги. Какие-то рефераты. Кеды, в которых я тренируюсь в спортивном клубе. Несколько записных книжек. Зажигалка. Дисконтная карта. Ножик. Несколько визиток. Носовой платок. Гелиевая ручка. Книга Асахары. Пять газовых баллонов CAMPINGAZ марки С 260 для газовой горелки, на которой можно готовить пищу в горах, когда сложно найти сухих дров для костра... Я чувствую, как руки начинают согреваться в карманах куртки.

Сегодня мы сидим в кафе за столиком. Столик стоит в конце зала, справа от двери ведущей в туалет. Это не мешает. Запахи туалета не доносятся до нас. Наверное, его хорошо моют. Или еще по каким-то причинам. Но все мое внимание в другом. Она смотрит мне в глаза и ищет там меня. Меня там нет. И глаз моих уже нет. Мне не хочется смотреть в нее. А она продолжает искать меня и спрашивать – что не так? Ты стал другим. Не собой. Не понятным. – Мне все равно. Я беру меню, когда она выходит в туалет. Смотрю в него. Ничего особенного. Все тоже самое, что и везде с незначительными вариациями. Она возвращается, и я ее спрашиваю – что ей заказать. Она листает меню. Несколько раз его внимательно просматривает. Несколько игриво советуется со мной относительно того или иного пункта. Я что-то ей отвечаю. Я заказываю себе кофе с молоком. Больше я ничего не хочу, хотя голоден. Ей заказываю взбитые сливки с черносливом, десертное вино со льдом и тоже кофе с молоком. Она удивленно смотрит на меня, и спрашивает, разве я не закажу себе немного вина – нет, я не хочу сегодня. Я не буду сегодня пить вино. Я не хочу его. Официант несколько раз переспрашивает, что мы заказываем и повторяет нам наш заказ. Повторяет неверно. Я уточняю несколько раз, что мы заказали, поскольку он снова в очередной раз ошибается. Он уходит и через некоторое время возвращается с заказом. Сливки имеют довольно унылый вид. Я пью кофе и выдавливаю из себя фразы. Вокруг сидят люди и о чем-то разговаривают. На улице прохладно и немного сыро. Рядом со мной на стуле висит моя куртка. Потом я расплачиваюсь с официантом, и мы выходим. Она спрашивает – что же! Я молчу ей в ответ. Потом она сообщает мне, что я ничтожество, и она надеется, что я последнее ее разочарование.

[говорят, - этот мир всего лишь временное пристанище]

Вчера моя знакомая сообщила мне…

Мне кажется, что она единственная, кого я могу любить в настоящем. В прошлом остались полночные звезды, украшенные цветами волосы и какая-то дикая окраина. Когда я приехал к ней, был первый час ночи. Она что-то говорила мне. Спрашивала, что бывает потом, когда для человека все в этом мире заканчивается… - Никто не умирает… Смерти не существует… Это все обман… - У нее ослепительно белые зубы. Особенно в неоновом свете. И она единственное, что связывает меня с прошлым. А сейчас есть Лиза, у которой хриплый голос и мудрые, преисполненные сострадания глаза. Я говорил ей, что она бодхисатва. А она спрашивала, кто это, и не верила. Но я все равно говорил ей это.

Я говорил ей, что в книгах помимо текстов и страниц есть еще обрывки истины. Истины недоступной изолированному и обреченному на уныние разуму.

Потом мы садимся в машину. Она начинает хохотать. Смотрит в зеркало заднего обзора. Смотрит мне в глаза. И начинает хохотать. А я касаюсь ее волос и прижимаю к себе. Она хохочет и вырывается. Я ловлю ее взгляд. Ее губы. У нее жесткие пальцы. Такие, что крошатся стаканы, в которых водка разбавлена апельсиновым соком. Стаканы лопаются. А она продолжает хохотать. Когда мы подъезжаем к ее дому, она выходит и мы садимся на скамейку. Молчим. Потом она ложится на нее и кладет голову мне на колени. Смотрит в ночное небо и снова молчит. Я ищу на ее лице взгляд, но она закрывает глаза.

[поедание сникерса – лучший способ утилизации промышленных отходов] - лиц не осталось, ничего, кроме фольги и целлофановых оберток

Только она говорит мне - Как же, разве вы не читали «Темных аллей». - Нет, признаться, как-то не довелось…, не совпало. - Вам непременно нужно… - и я читал их сидя в автобусе по дороге в Ялту, читал…, потом поднимал от страниц глаза и смотрел в окно на погруженные в сероватый туман горы, смотрел, и думал от чего так бывает. От чего только любовь, смерть и расставания врезаются в память. И так ничего и невозможно изменить, только мимолетные случайные встречи, беглый взгляд, и стиснутая одиночеством и разочарованием страсть… Невысказанность. Немая невысказанность.

Я читал ее после полуночи. Потом засыпал, и снились мне какие-то темные аллеи с кустами шиповника.

[сознание заполняют дешевые сериалы - после каждого из них хочется выпить водки и забыться] - понимаешь, мне нечего сказать тебе, твои маниакальные сообщения я читаю через одно, или сразу стираю..., на счет чувства вины… - зря, но тебе ведь нужны нормальные, стабильные отношения, которых я тебе не могу дать по причине своей естественной, природной ограниченности и примитивности моего сознания, я примитивен и черств, меня занимают только ангелы и демоны, кружащиеся у меня над головой, я пересчитываю их и хватаю за пятки, тебя среди них нет, но те белые ноги, которые оказываются в моих руках сияют и слепят мои глаза, так, что я перестаю что-либо замечать иное, и перестаю понимать, что же происходит на самом деле, и я не знаю, кому они принадлежат - толи моим ангелам, толи моим демонам - они равно сладострастны, непорочны и беспредельно верны мне, но тебе нужно жить своей жизнью, поскольку безответная любовь рано или поздно превращается в глухую тоску, у тебя же, то, что ты называешь любовью превращается в маниакальную настойчивость… - я уже умер, - и это не любовь

Я лежу на большом горячем камне, надо мной жаркое, полуденное солнце, никого нет вокруг. Шумит море. Теплая прозрачная вода. Время от времени я сползаю с камня и захожу в воду. И не спеша плыву к горизонту. И слушаю, как вода обволакивает мое тело, держит его. Я погружаюсь вдоль солнечных лучей, пронзающих зеленоватую воду до самого дна. И там они играют друг с другом, ворожат друг друга, смеются и искрятся. Я расслабляюсь. Перестаю двигаться. Уже не дышу и растворяюсь среди пронзающих изумрудную воду золотистых солнечных лучей…

Я сидел в тот раз на лавочке, возле подъезда дома, где жила моя бабушка. От безделья я мотал ногами и пялился по сторонам. Засмотревшись на что-то, я не заметил, как он подошел ко мне сзади и присел рядом со мной на скамейку. В тот момент я очнулся и обернулся на него. Это был бодхисаттва Кшитигарбха. Он тихонько сидел рядом, ничем примечательным не обращая на себя внимания. И он молчал, пока я не свыкся с его присутствием. Когда я перестал обращать на него внимание, он сказал мне: «Сущностное сознание всех существ, которые еще не обрели освобождение, не имеет в себе ничего постоянного. Они порождают добро и зло в соответствии с теми обстоятельствами, в которых находятся. В течении бесчисленного числа кальп они странствуют, ведомые заблуждениями и сомнениями, встречая на своем пути многочисленные препятствия и бедствия, подобно рыбе, которая плывет по длинному потоку, уставленному сетями. Лишь на мгновение вырвавшись, она снова попадает в сети… - так рассказал мне некогда, Почитаемый Миром, Достойный Поклонения, Обретший Равное Истинное Пробуждение, Мудро Шествующий, Правильно Ушедший, Освободившийся от Мира, Наставник Богов и Людей, Почитаемый Миром Будда Татхагата Стяжавший Всяческую Мудрость». - «Однако-о!!!» - протянул я, ничего не произнося в слух.

Она сидела рядом со мной, а на мне был старый растянутый свитер, и она говорила о том, что только что потеряла кольцо, которое подарила ей, кажется, тетка, видимо глупая и надменная, только она не сожалела, она точно не сожалела. У нее, неверное, мягкие губы, но, черт возьми, такие же жесткие руки, и в них, верно, также крошатся стаканы с водкой, и осыпаются на стол. Когда я сел рядом, она смотрела на меня, а на мне, черт возьми, был старый растянутый свитер, я был небрит и возвращался в этот вечер с тренировки. Мы будем там-то, сообщил мне мой друг. Я зашел, и они действительно были там, и отчего-то я сел рядом с ней. И тогда она стала смотреть на меня. Но какая же она на самом деле. У нее приятный голос, немного прерывистая речь. И какой-то юбилей. Какой к черту юбилей может быть в этот вечер…

Ее редкие урывками звонки напоминают мне связь с другой вселенной, с другой цивилизацией. Она мне звонит… - «Это ты?» - спрашиваю я ее. - «Да, это я!» - отвечает она мне. Я замираю. Я не могу поверить, что это действительно она, что это правда ее голос. Мы разговариваем. Не хочется обрывать ее. Она говорит, что была рада услышать меня. Я отвечаю ей, что тоже рад, говорю ей, что бы она не пропадала, что бы появлялась… Желтым ветром ложится усталая осень на расписанный бархатом ночи туман… - шепчу я, ни к кому не обращаясь.

[ты знаешь, мой ясный свет, хотелось бы быть в вечности – но хотелось бы быть в вечности не одному – впрочем, как ее можно достичь, если она уже здесь – но если ее здесь нет, то ее уже нигде нет – она как ногти из тела, растет из пустоты над нашей головой] – так, видимо, думал Нагарджуна из династии ранних Сатаваханов, перелетая на облаке с одной горной вершины на другую.

Если честно, то я не помню, куда я возвращался и откуда. В голове только что-то дрожало и пульсировало. Какие-то видимо отношения. Старые связи... А, и Бог с ними! Только на третий мой день явился главный архангел, херувим, Helel ben Shahar. Мы встретились с ним по дороге в Эдем между сверкающих драгоценных камней. И он горел благодатным огнем во множестве сияний, вправленных в оправы из самого чистого золота. Он был назначен Хранителем Всего Сущего, но от чего-то гордыня лишила его разума. Может быть, наша встреча так повлияла на него. Но, право же, я мало как мог быть тому причиной. Во всяком случае, у меня не было к этому ни малейших намерений. И надо было мне морочить из-за этого себе голову!? Вот вы, к примеру, стали бы?! «Я взойду выше облаков и звезд, - говорил он мне, не спеша подбирая слова, и произнося их так четко, словно извлекал из себя древнее заклинание, - и воссяду на Горе Собраний, и стану подобен Всевышнему». За это его низвергли. Сначала на Землю, а затем еще дальше, в Гадес. И падая сквозь облака, он сверкал как молния, так, что все было озарено его сиянием, постепенно блекнущим, и он рассыпался в прах. А его душа где-то бродит, словно слепая во тьме Бездонной Бездны Внешнего Космоса, которую иногда называют Гешшарвой.

Только он, как мне стало известно позднее, не исчез, а немного схитрил. Возможно, из праха Земли, в который в хлам рассыпался Helel ben Shahar, Всевышний сделал того, которого можно было назвать единственным Именем - Epher-DAm-Marah. Как роженица, в которой соединились огонь, вода, воздух и тьма - Земля была нечиста. Между тем, доподлинно неизвестно каким прахом пользовался Всевышний. Хочется все же верить что наичистейшим, дабы человек стал Венцом Его Творения.

И он проснулся, тот, кто был создан, и стал шарить глазами вокруг. И сверху ему крикнули: «Поименуй всех, познав их!» - и он начал. И возревновав к тварям, стал совокупляться со всеми женскими особями не находя при этом радости от соития, и причитая, что всякой твари есть пара, у него же кроме бессловесных тварей никого нет. И стало ему так грустно. И он опечалился сильно. И стал молить исправить несправедливость.

И тогда из Божественных рук вышла Lilit, для которой были взяты ил и грязь, а не чистый прах. Впрочем, точность этого доподлинно также не известна. Но ходят слухи, что она была жуткой демонессой. И еще, что она была создана не одна - была еще некая Naamaah. И что тот сожительствовал также и с ней. И родился от них Asmodeus, и еще множество бесподобных и безобразных демонов. А сами они, Lilit и Naamaah множество раз перевоплощались и представали в обличии иерусалимских шлюх. И все прочие из числа последних, всячески чтили их как своих покровительниц и возносили им в седьмую ночь новолуния обильные дары, помазанные нечистой кровью.

Но они никак не могли ужиться вместе. Когда он желал возлечь с ней, и просил, что бы она была внизу, та обижалась, возмущенно: «Почему я должна лежать под тобой? И быть у тебя словно в подчинении? Меня создали также из праха! Поэтому я ровна тебе!» - И тот пробовал совокупляться с ней силой, требуя послушания. Тогда Lilit стала вопить на все Небо тайное имя Бога, вознеслась туда и исчезла из поля зрения своего незадачливого любовника, стремительно перенесясь на берег Красного моря, где и нежилась в объятиях похотливых демонов.

Тогда он пожаловался Богу: «Бросила меня подруга моя!» - И послал Всевышний своих ангелов числом три разыскать Lilit - имена их были Senoah, Sansenoah и Semangeloah. И разыскали ее на берегу Красного моря, где она неустанно совокуплялась и пребывала практически в постоянном соитии, прерываясь время от времени, и порождая порядка сотни демонов в день. «Возвращайся немедленно обратно, иначе мы утопим тебя!» - сказали посланники. На что она возразила: «Разве могу я вернутся обратно и к прежней жизни, после моей жизни в непрестанных оргиях на Красном море?!» - «Отказаться, значит умереть!» - возвестил один из трех по имени Semangeloah. - «Разве я могу умереть, - воспротивилась она, - если Всевышний отдал в мои руки всех новорожденных детей: мальчиков до обрезания, и девочек до двенадцатого дня? Но если вашими именами будут очерчены младенцы, я верно обещаю не прикасаться к ним». На том они и порешили. А Всевышний наказал ее тем, что сто новорожденных ею демонических младенца умирали каждый день. И если она не могла навредить человеческому младенцу из-за ангельского имени, вправленного в амулет, то обращала свою ненависть на собственное потомство, удушая его, зарывая в землю у вавилонских развалин, топя в колодцах, или водах Красного моря, или вырывая из своего чрева и бросая на песок под жаркие лучи аравийского солнца.

Кажется, это было в середине весны. Где-то на крымском побережье. Волны с силой ударяли о прибрежные камни и рассыпались брызгами вокруг волнореза, а она стояла у парапета набережной и смотрела на море, на волны, и курила, подпирая локоть ладонью. За зиму, во время зимних штормов, на набережную вынесло много мелких камней, и теперь они кучками были разбросаны по всей набережной. Солнце время от времени то появлялось из-за туч, то снова скрывалось. С моря дул теплый освежающий ветер, теплый, насколько это возможно в середине весны. Но после долгой, холодной как никогда зимы, этот ветер ласкал и обещал скорое потепление, и новые краски, пьянящие и свежие.

Потом мы сидели в каком-то приморском кафе. Пустом, и создающем нереальную, тревожно-радостную в новых чувствах и переживаниях, атмосферу. Она молча и не спеша пила свой кофе. Я тоже молча и не спеша пил чай, расслаблено откинувшись на спинку стула. Она несколько нервно стряхивала пепел с сигареты. Казалось, что это кафе совершенно случайно оказалось здесь. И что именно для нас, и в данный момент. Что иного его смысла быть просто не может. И те, кто принес нам кофе и чай, также не реальны, как и кафе, до нас и после нас, в другое время, с другими людьми, в хаосе предстоящего вскоре лета, и пляжного сезона, когда в неисчислимом количестве и суете сюда съедутся отдыхающие и заполонят собой все вокруг. И будет жарко, душно и тесно. Только сейчас ничего этого нет. Только пустое кафе, и где-то исчезнувшие официанты. И приглушенная музыка, ничем не обращающая на себя внимания, но заполняющая собой пространство вокруг нас ровным неплотным фоном.

«У меня ничего нет, кроме билета на обратный рейс, и этой небольшой суммы, которую, я хочу, что бы ты взяла…» - «Ты думаешь, наверное, что я продавалась тебе…» - «Я не плачу тебе… Просто хочу, что бы ты взяла ее. Она тебе пригодится …» - «Когда ты приедешь снова…» - «Что ты имеешь в виду…» - «Когда я тебя снова увижу?» - «Я не знаю… Правда не знаю…» - «Ты едешь последним рейсом?» - «Да, самым последним… Тебе очень идет это платье…»

Как же ее зовут? Я силюсь вспомнить, но мне это не удается… Кажется она когда-то говорила мне свое имя… Как же я мог забыть его… И каждый раз я забываю ее спросить…

«Я очень сильно… Я буду ждать…»

Она живет в городе на побережье. Дорога в ее город тянется вдоль бесконечных пустынных пляжей. Иногда мне хочется остановить автобус и выйти среди этих пляжей. Идти вдоль них, слушая как волны медленно наползают на песчаный берег. Как трещит песок под ногами. Потом долго сидеть и смотреть, как опускается в море солнце. Где-то за облаками. У самого горизонта. Там где в море растворяется небо.

«Береги себя… Я буду о тебе думать, я буду помнить тебя, я буду знать, что ты есть…»

[ветер сдует облака, море смоет наши души

и песок оставит сушу, и огни не догорят,

только чашка на столе, недописанная строчка

и рассыпанные крошки…

нам напомнит о весне пожелтевшая трава -

где ты, когда все уснули и когда все окна сдули,

залетая облака]

«Настя курит гашиш, Ашка заболела, а из нашего окна площадь Красная видна…»

«А из нашего окошка только улицы немножко…»

…

«Лизанька…, в моем сердце трагедия… думаю о вас и вспоминаю… привет Ашеньке… не исчезайте и берегите себя…»

Не исчезайте и берегите себя… Вдоль берега тянутся полуразрушенные или недостроенные здания, весь берег утыкан кусками ржавой арматуры. Кое-где из нее собраны клетки и решетки, перекрывающие спуск к морю. Иногда берег перегорожен, так, что приходится перелазить через высокий забор из все тех же ржавых стальных прутьев. Эти заборы и изгороди окружают пустующие в межсезонье дома. Кажется, что они должны кого-то от чего-то защитить. Но дома стоят пустые и холодные.

Волны все также накатываются на пустынный берег, усыпанный разорванными подошвами от сандалий и пластиковыми бутылками. И тени не задерживаются на этих стенах. И среди этих пустующих стен хочется замереть и прислушаться… Среди этих домов. Как шумит ветер. Как накатываются на прибрежные камни волны и разбиваются о них. Прислушаться к тому, что вокруг, кажется, никого нет. Но ты с замиранием ждешь, что, вот сейчас кто-то выйдет из-за угла здания и увидит тебя. И надеешься, что этого не произойдет. Что никто не выйдет. И что здесь все же никого нет. Пусто. Абсолютно пусто. И каждое здание становится чем-то большим, нежели просто стены и окна, и крыши. Они становятся тем, чем можно стать, когда вокруг никого нет. Кроме тебя. Того, кто останавливается здесь на секунду, на мгновение, и замирает в немоте. И тогда они пробуждают что-то из прошлого, из памяти. Какие-то смутные чувства, воспоминания, переживания. Какие-то догадки и ассоциации. Ничего конкретного. Но что-то еле уловимое. Мгновенно возникшее и тут же исчезнувшее. И сменившееся чем-то иным и кажется новым. Мгновенная пауза. Вспышка. Взгляд прикован к стене дома. К облупившееся краске. К ступенькам, исчезающим где-то за углом. К нескольким окнам и балкону. К ажурной решетке в проеме каменного забора. А дальше за стальными прутьями дикий пляж. А еще дальше эллинги. И стоят лодки, и укрытые чехлами катера… Я становлюсь на железную бочку. Затем на край каменной кладки, в которую вправлены стальные прутья. Перебрасываю через них ногу. Другую. Поправляю на спине рюкзак и, держась за прутья, упираясь ногами в стену, спускаюсь, не спеша, ниже. До земли метра два. Я отталкиваюсь и прыгаю вниз. Затем я иду дальше по пляжу в сторону эллингов. Ни о чем особенно не думая. -

[рассуждая, ты обрекаешь себя на поражение - ты имеешь право меня убить, но ты не можешь осуждать меня - я не знаю, чего я хочу, - но потом в мой мозг врывается серебряная стрела и изумрудно-огненные змеи обвивают мою шею –

свобода – это освобождение от мнения о тебе других, и от собственного мнения о себе - и ты знаешь причину вещей и событий - и всякое откровение приходит неожиданно - и застает тебя врасплох, если твое сознание не готово - только помни - есть места уединения, мистического коллапса, дающие благословенное время для сосредоточения…]

[и я все больше удивляюсь,

тому, что вижу, не засыпая -

холмы покрыты лесами,

стены пирамид покрыты лесами…]

звали ее, кажется, Хло, и она посвящала свои стихи последнему китайскому императору -

[у печальной стены орхидеи

сверчок на белой салфетке

все, конечно же, предрешено,

как снег, что осыпался с ветки

ты на скатерть положишь рубины,

ладошкой раздавишь гранат…

и по гладким, крахмальным манжетам

растечется багровый закат]

Когда они засыпали, то видели сны того, кто спал здесь прежде. И она не могла написать ему. Ее руки были в ссадинах и царапинах, и изрезаны осколками стекла.

…я встретил ее впервые в гостиничном номере, она сидела и смотрела перед собой - сидела с выпрямленной спиной на краю кровати…

и я чувствовал… -

[несколько стен вокруг, телевизор, звук шагов

доносится из коридора - потом тихо, светят фонари

и глаза закрываются, и глаза…

я зашел в кафе, невпопад несколько фраз,

чай зеленый и еще что-то, потом вышел на улицу,

повязав вокруг шеи шарф…

не спеша по мостовой - где-то за домами море,

набережная, песок и несколько беседок,

но так же пусто, как и в любую осень… -

в этой комнате не живут]

…

[каждый из нас может быть тенью всех остальных, и мы сами тень этого мира, и на нас лежит чья-то давящая тень, и в нас она - это то, что призрачно, но слишком явно] -

Свобода – это… «возможность делать то, что хочу», «думать, что хочу», «реализовывать желания и стремления», «то, что ты можешь», «это приятная зависимость» …

Кто знает, что такое свобода?! Может быть…

Потом все вдруг начало мелькать… Какие-то образы… Имена… Я вдруг вспомнил Радхарани. Я помню ее до сих пор.

Я встретил ее однажды, несколько лет назад в предгорье. Был какой-то праздник. Она прохаживалась по полянам и пела, потом танцевала. Но первый раз я увидел ее, когда она в одиночестве ходила вдоль края поляны и видимо читала свои гимны, перебирая в мешочке четки. Мир тебе и благодарение Великий Кришна. А потом пошел дождь. И она бежала через поляну к домику, промокая до нитки в своем шелковом сари темно-вишневого цвета. Я догнал ее и укрыл зонтом.

«Вас ведь зовут Радхарани?»

«Нет… не совсем… - а откуда вы знаете про Радхарани?»

«Так, читал что-то…»

«…»

«А что же дождь идет…»

«Я… не знаю» - ответила она мне. После чего, так совпало, что Хло в очередной раз принесла мне какие-то странные стихи, которые повторяли ряд непредсказуемых случайностью событий с зеркальной точностью.

[все будет как-то иначе

на паперти белых снов

все будет как-то иначе

на куполах снегов

в обремененных смехом

и слезами на мокром песке

родятся неведомей мыслью

пульсации вен на виске

восторгом объяты горы

в вуали седых облаков

маслами твоими возвысить

всю обреченность стихов

святых благовоний в небо

ладони на тихий закат

и взглядом своим прошепчешь

Солнцу – ОМ ТАТ САТ] -

Позже, мне приснилось, что магические деревья в окружении двадцати четырех колец кромлеха уходят своими корнями в вечность. Время приходит за ними, но не находит их прежних. Корнями они охватывают сферу, где разум человека теряет себя, превращаясь в птицу, или поток подземной реки, в которую деревья погружают свои корни. Своими ветвями они черпают небо. Чтобы путник мог напиться росы и тумана, проходя мимо. - И снова возник этот образ… -

[ночью на берегу

смотрю за движеньем луны -

вода отражает свет] - Капает воздух. Скользит между пальцев. Я смотрю на некоторые фотографии. Или даже на письма. «Я убью тебя, лодочник!» – решила персидская княжна, но все вышло, как это бывает, иначе. Так написал один человек на книге для другого человека, который подарил ее в итоге мне. Когда мы сидели в багажном отделении на вокзале одного из таких захолустных, пыльных и провинциальных городков. Где мало кто останавливается, но все проезжают, стремясь кудато на юг и как можно быстрее. А дальше там было сказано – когда я говорю, что все мы, здоровые люди, живем вне нашего разума, я не просто нанизываю бусы бессмысленных парадоксов. -

Я что-то начинаю припоминать. Какие-то смутные тени. Что же это… Они играют в игру. Играют словами.

Я сплю. Я говорю сейчас это. Это.

Мир наполнен ощущением тайны. Когда входишь в полосу тумана и позади исчезают в нем вершины гор и солнце, а впереди – глубина леса. -

[мы снова были здесь - в тени плюща.

вы подносили мне в ладонях мухоморы,

вы мне шептали – скоро ночь закончится, -

я вся твоя…] - И я вспоминаю, что для того чтобы разговаривать мне достаточно одного слова, которое я готов произносить снова и снова, день и ночь. Я не хочу говорить о другом. Это единственное имя, которое для меня приобретает хоть какой-то смысл. Все остальное его лишено. Я хочу чувствовать ее с собой. Хочу говорить с ней. Смотреть на нее. Видеть о ней сны. -

Тот Будда сказал, что жизнь есть страдание, и нет в нем никакого кайфа. Есть некоторая прелесть искажений и остановок сознания. Но реальность, представленная в нашем опыте, вызывает странное ощущение, и потом мы понимаем, что нам чего-то хочется…

Безумная усталость. Я иду по улице своего города. По одной из центральных улиц. Перехожу через дорогу у перекрестка. И вдруг попадаю в непроглядную тьму. Я начинаю думать, что же происходит!? И тут вдруг понимаю, что я же сплю. Что какое-то время назад я уснул дома в своей постели. В этот момент меня начинает кружить и вытаскивать из тела. Я взлетаю. Кружусь. И меня начинает тянуть куда-то вниз. Мчит. Я вижу вверху впереди мутное пятно. Словно это какой-то коридор. Меня тянет назад вниз. Понимаю, что надо бы вперед. Вытягиваю руку вперед. Указываю пальцем. Пытаюсь увидеть серебряную астральную нить. Что-то чувствую в животе. Пытаюсь взглянуть на него. Понимаю связь с мутным свечением впереди вверху. Сильнее тянет назад. Скорость нарастает. Слышу в ушах нарастающий гул и звук, будто от сильного ветра. Темная комната. Почему так темно? Понимаю, что это же ночь. Темная, непроглядная ночь. На фоне окна различаю контур руки, которую выставил вперед. С нарастающей скоростью лечу назад. Сильный, охватывающий гул в ушах. Вижу, как мелькают вокруг меня световые точки, которые словно звезды, как удлиняется их свечение, параллельно моему ускорению. О чем-то задумываюсь и проваливаюсь в полудремлющее тело. Затем пол ночи мерзну от холода.

[Миры мелькают вокруг тебя!

От воплощения к воплощению.] - Долгая дорога, которая без просвета и кайфа. И голая луна, которую я так хочу сжать в своих руках.

Мне сказала так одна моя давняя знакомая прорицательница. Изредка мы видимся с ней. Или случайно на улице. Или закономерно. И она что-то мне говорит обо мне. О моем будущем. О возможностях. И о прошлом… И начинаешь невольно понимать, что ты словно бы желаешь кому-то мира. И ветер стелется у твоих ног. Завивается. Кружит листья. И ты боишься оступиться. Ступить в грязь. Потом ты встречаешь одних, которые говорят тебе, что они праведны. Потом других – и оказывается, что они тоже непорочны. Третьи убеждают тебя в своей искренности и чистоте намерений.

И понимаешь, что есть разница между миром астральных вспышек и заурядных бытовых поисков оригинальности и притупленного блаженства… В котором ты словно обманутая шлюха дико вопишь и озираешься по сторонам… -

[…почему ты не знаешь себя – того, кто сам есть воплощением Сознания, Блаженства и Бытия, кто является воплощением Абсолютного Духа?]

[открывается калитка, она стоит и смотрит в опустевший сад - медленно идет по тропинке среди молчаливых сосен; воздух пронизан их запахом и летним полуденным маревом - она слегка улыбается и что-то вспоминает, возможно себя, такой, какой была когда-то давно, когда исполняла в странном спектакле роль святой, мученицы, которую римский император приговорил к смерти - и среди молчаливых сосен она стояла и слегка улыбалась, и за этой улыбкой были слезы, которые безутешны, и которые рвались наружу, только им не давали вырваться яркие цветные витражи и белые стены усадьбы, а также бесчисленные друзья, знакомые, бесконечные сестры и две беспечные маленькие племянницы, толстенькие и глупые] – последовательность видимо не имеет значения, и артефакты личной истории могут быть без сожаления стерты…

[…пустая квартира, застекленная лоджия, мои друзья со своими детьми куда-то ушли, я сижу на полу и смотрю сквозь открытые ставни и в развернутое ночное небо - говорят тело реальности бесконечно милостиво и абсолютно безжалостно - как же мое имя? - я силюсь вспомнить… - совсем забыла] - а сансара как песок на зубах, и вкус ее неуловим, но постоянен – в текстах сказано, что где-то здесь все должно быть иначе…

Поздний вечер… И как сказал поэт - заснеженный Киев… - Только это не Киев, это глухая провинция. Где вся привокзальная площадь в сумерках усыпана сумками и телами отъезжающих…

Поздний вечер… Я иду по улице, всматриваясь в очертания размытых теней, следующих за мной шаг в шаг у стен вдоль улицы. Я знаю каждую из них поименно. Я знаю их очертания, до малейшего изгиба непрочной линии контраста. Но свет в одиноком окне на гладкой поверхности серого здания. Может ли он быть знаком? Шаги за моей спиной. Два силуэта впереди. Мужчина и женщина. Могут ли они быть знаком? Вечер. Свет из-под темных ворот. Звук речи. Я сворачиваю на другую улицу. Свет фар вдалеке. Может ли он быть знаком? Знаком чего!? Два светящихся окна. Свет нескольких фонарей в отдалении. Может ли это быть знаком. Знаком чего!?

[может ли он быть?] - я хотел тебе сказать, что у нас тут все идет по плану – кошки рожают дети орут… - погода переменчивая смесь теплого ветра с грозовыми тучами и редким дождем, отчасти – проблески солнца, но в последнее время не часто, кажется скоро совсем наступит беспробудная осень, а там глядишь и зима не за горами, а движение в театральной студии – это всегда хорошо, поскольку повышает шансы что-то понять из того, что вообще происходит… - мир становится все безумнее и, наверное, в этом тоже есть свой смысл, поскольку сейчас реализуется полная и абсолютная свобода, не сдерживаемая рамками каких бы то ни было относительных категорий этики или морали - это тот фон, на котором приходится жить свою жизнь и выстраивать отношения, и их качество, наверное, уже зависит от степени взаимной подлинности, поскольку все прежние категории отношений (связанные с критериями норм) становятся все более и более условными и незначительными, не гарантирующими человеку возможности полноценного выживания и получения наслаждения и радости от беззаботности - потому, дорогая, в светлое будущее, которое не гарантирует ничего определенного и стабильного… - в мире происходит нарастание хаоса в его системных процессах, организованных на уровне отдельно взятого субъекта конвенциональными категориями добра и зла - будущая реальность не гарантирована, потому естественный выход из тупика, в который завела нас современная культура со всеми ее примочками к жаждущей океанического блаженства душе – это создание альтернативной пара-театральной реальности или карнавала, и возможно то, что происходит между вами в студии это модель (или, например, матрица) зарождения новой реальности, и ваша студия – кирпичик в здании нового и дивного мира, в котором всем будет хорошо, а люди… - они всегда по-прежнему остаются людьми, даже если они ездят в метро и дико озираются через плечо на стоящих рядом, думая о том, как бы кто им под ноги бомбу не подложил - привет всем пламенный в особенности Маше (передай ей что если все будет благополучно, то в следующем году мы сможем предпринять еще одну попытку срезать и похитить побеги волшебного растения араукари-аукубы, произрастающего преимущественно только лишь в Алуште у входа в один из алуштинских банков)

Я смотрю на нее, у нее грустные глаза… Последнее время она редко улыбается, а если улыбается, то это выходит как-то грустно. Ветер сегодня кажется южный и теплый. Ветер, которым хочется дышать. Хочется закрыть глаза, и дышать. -

[на моей футболки пятна – то ли от томатного сока, толи от твоей крови – твои вагинальные выделения пахнут новыми детьми – тебе снятся идиотские сны, в которых ты бросаешься с обрыва – а мне приходят письма, в которых сложно разобрать смысл] - Теплый ветер раскачивает ветряные колокольчики, которые висят у меня на веранде. Моросит мелкий дождь. Где-то, чувствуется, вдали, скрытая облаками, плывет в ночном небе Луна, освещая изнанку неба, ту его внутреннюю поверхность, которая скрыта от нас. -

[на седьмом месяце она видела сон, что она уже на девятом, и что потом это уже не она – но в самом начале ей снился другой сон, что это ее город, и почему-то в нем идет война – война, от которой ее ничто не может спасти – она переходит из одной комнаты в другу – кого-то ищет… – но каждая комната меняет свои очертания – а в одной из комнат неожиданно исчезают все ее друзья, хотя она ни одному из них не желала зла – потом ее взяли и привели к нему – ее очень удивило, что это был именно он и никто другой – ей было очень спокойно – она не стала умолять его о пощаде – но могла бы сделать все, что он пожелает – он просто взял пистолет и выстрелил ей в живот – пуля летела очень долго, очень долго вонзалась в ее тело – если бы она могла, то растянула бы этот момент до бесконечности – мгновение этой смерти было прекрасно – она лежала на пыльном полу, обессилившая и расслабленная – и по ее животу, проступая сквозь снежно-белую кофточку, к ногам стекали струйки теплой сияющей крови – он испугался и бросился к ней, прося не трогать рану – и что сейчас придет врач – но она сама выловила в пульсирующей ране пулю и вытащила ее из своего тела – в это мгновение она умерла – что доставило ей неземное наслаждение – после чего он искусал в кровь свои губы] -

Я знаю место и состояние своего блаженства, то, которое возможно на этой планете в это время и в этом теле…

Мастер Гутей в прошлой жизни был Мастером разделки скота и пользовался уважением в своей деревне за точность и за то, что животное под его ножом не испытывало страданий и предсмертных мук, а овцы даже с радостью и тихим блеянием подходили к его рукам. Он гладил их по голове, и что-то шептал на ухо, потом резким движением хватал их за ноги, переворачивал брюхом кверху и прижимал к земле коленом. Запрокидывал голову назад… - здесь овца закатывала глаза, видимо чувствуя приближение блаженного экстаза, - а Мастер разделки покрепче сжимал в руке тонко отточенный сверкающий искрящейся стали нож, не спеша подносил его к горлу овцы и точным движением перерезал его от одного уха к другому.

В этой жизни ему случилось стать Мастером дзен. И когда Гутея спрашивали о природе Будды и сущности дзен, он лишь поднимал палец в ответ. А еще у него был молодой ученик, который порой тайком любовался вздернутым к небу пальцем Гутея, вовсе, впрочем, не понимая к чему это. Но однажды его спросили: «В чем состоит учение твоего наставника?» – на что юноша поднял палец.

Узнав об этом, Гутей скрутил своего ученика, выхватил из-за пояса тонко отточенный сверкающий искрящейся стали нож и отсек юноше палец.

Ученик закричал от нестерпимой боли, вскочил и бросился бежать. Гутей негромко позвал его, и тот обернулся. Гутей поднял свой палец кверху. И юноша внезапно достиг просветления.

Так Гутей вспоминал свои прежние жизни.

Здравствуйте! Где сейчас Ann? -

Она уехала. -

[а я по-прежнему вспоминаю ее белые зубы в неоновом свете ночного клуба, над входом в один из залов которого висел рекламный плакат с нарисованной на нем белой совой, которая однажды разговаривала со мной, когда я был пьян, а когда начал приставать к официантке, которую звали Женечка, та сказала мне чтобы я проваливал домой, – вот дура; но я по прежнему вспоминаю только тебя, твои жесткие пальцы в которых крошится стекло, и белые зубы, сверкающие в неоновом свете]

Я открываю дверь и выхожу на улицу. Начало января. Примерно через три с половиной часа я на побережье. Приезжаю в какой-то забытый город, примостившийся вокруг изрезанной скалами бухты. Покупаю себе воду в пластиковых бутылках – литров пять – упаковываю в рюкзак и иду дальше. Иду по городу к его окраине.

В нескольких километрах за городом я встречаю старика, который гонит отару овец. Он улыбается мне беззубым ртом.

«Отдыхать…»

«Да», – отвечаю я ему, и улыбаюсь в ответ

«Не холодно?»

«Нормально… Главное, что людей в это время нет»

Когда начинает темнеть, где-то после четырех, я ставлю палатку. На газовой горелке, когда уже разложены все вещи, разложен спальный мешок и распакован рюкзак, я готовлю себе ужин. В вырезанное из пластиковой бутылки донышко ставлю кусок свечи. Усаживаясь поудобнее на теплом спальнике я начинаю не спеша есть, рассматривая карту и думая о том, сколько километров я прошел сегодня и сколько успею пройти завтра. Пламя свечи спокойно мерцает. Хотя на улице январь – погода на побережье теплая.

Через год, в то же самое время, там же я встречаю того же самого старика, который спрашивает меня -

«Отдыхать…»

«Да», – отвечаю я ему, и улыбаюсь…

Иногда я думаю, что - следует жить итак, чтобы можно было в течение нескольких часов, максимум суток, собраться и исчезнуть - и в каждое мгновение, чтобы я ни делал, я ощущаю за собой взгляд. Это взгляд, которым человек является в Истине. Это то, что присутствует постоянно, чтобы не происходило, о чем бы ни думалось, где бы человек ни был. Это то, что неизменно. Служить следует человеку, и тому неизменному, что в человеке, и что проявляет себя через человека, реализуя его природу… его природу… его… -

Коршун взлетел со скалы и в это время… Из чернеющей бездны неба Лизонька прошептала мне: Над почерневшими вершинами гор восстают тени. Каждая из них знает нас в лицо. Они помнят нас с тех пор, когда мы еще кружили в непроглядной тьме среди звезд и жгучих холодом созвездий. Они смотрели в нас растворенными в пустоте, и ждали новых искр от нашего падения в новые и новые воплощения в том мире, где их очертания не столь призрачны...

Я вспомнил, что есть благословенные прибежища для разума. Я знаю. Этот мир пресыщен духами. Но кто над ними есть... - Я проецируюсь в точку на стене. Она проецируется в глубь моего сознания. И духовное влияние сил не способно оказать на меня ни малейшего воздействия, поскольку мой разум собран во всеобъемлющей точке моего бесконечного Я, трансцендентного всему, что я мог бы назвать своим, и в которое стянуто все мое сознание, невообразимым образом растворившееся в необъятных просторах абсолютной реальности.

В то время как в пространстве между мирами встречаются самые разнообразные лица и тени. Тень Его лица то появлялась, то исчезала. Имя Его было неизвестно. Его глаза были сомкнуты. Я узнал Его по очертаниям тени. Она оставляла след. Она была единственным, что оставляло после себя след. Когда она исчезала, я терял Его. Он сливался с внутренней поверхностью моей кожи. Его имя…

И судя по всему, с края обрыва открывается пространство мира, что расположен с другой стороны нашего сознания. Когда вы засыпаете, лежа на поросшем травой склоне гор, вас будит крик коршуна, прилетевшего оттуда. Будит от галлюцинаций, которые словно чей-то шепот… – обсуждая перспективы весеннего отдыха я предложила отправится на Камчатку… я устала… размышляю, куда податься… надоели поезда… каждый раз умираю от отвращения к вонючим, прокуренным, пьяным попутчикам… – моим небесным братьям, незапятнанным условностями этого мира, и свободным от него под покровом туманной ночи, когда они пробираются сквозь пустыни сознания к беспредельному и вечному источнику всякой благодати, какая только возможна. Какая только возможна по левую руку от Бога.

Потом я начал рвать письма, удалять их из памяти и сжигать фотографии. Я сжигал их в медном тазу, в том самом, в котором, когда он заполнялся водой, отражалась чья-то татуировка, сделанная на животе. И тьма, которая открывалась ниже, в маслянисто-черной воде, манила и поглощала все мое сознание, и все гасло в нем вместе с тем пеплом, в который превратились ее письма и фотографии. И хотелось бросит все и окунутся во влажную, терпкую тьму ее неописуемого космоса…

Было прохладно, и я замерз, пока все не сгорело в пепел. Я перемешал его. Кое-где еще загорались и тут же гасли огоньки тлеющей бумаги. И хочется закричать, что это все в прошлом, и все незначительные моменты… Но глаза продолжают всматриваться в мерцающую пепельную темноту.

А в настоящем - ее белые коленки. Только это уже другая история, где снятся ее влажные губы, влажные, оттого, что она ест яблоко и идет рядом чуть поодаль от меня. Я разворачиваюсь, подхожу к ней и целую ее. Целую ее влажные губы. Она смеется при этом, уворачивает голову. Потом обнимает меня за шею и прижимается ко мне.

Снится, как я обнимаю ее коленки, чувствую ее тонкие чулки, прижимаюсь к ним лицом и целую. Она смущается. Она не знает еще, как ей быть. Она еще совсем юная. А я…, у меня в пепел сгоревшие фотографии и письма, где нежность и страсть, где чернила растекались не то от слез, не то от капель дождя…

«Привет Андрюха! Не узнал… Это же я!»

«Хло… привет! Не ожидал тебя услышать…»

«Я уже здесь, приехала…»

«Здорово... Появишься на тренировке?»

«Приду…. Как у тебя дела?»

«Нормально, "сижу" на рисе… Хожу голодный, как собака…»

«И что, продолжаешь тренировать?»

«Ну да…»

Есть отношения человеческие, которые радуют, а есть странные, когда тебе кто-то пишет, что из всех ни то мышек, ни то морских свинок, ты самый пушистый и мягкий… При этом, видимо, рассчитывая на взаимную отзывчивость подобного рода. Подобной отзывчивости у меня нет и взаимности в этом тоже. Единственно с кем я сталкивался в своих сновидениях, были крысы, которые путались в простынях той постели, в которой я сначала проснулся, а потом пытался спать непонятно где, и они задевали мое лицо своими извивающимися хвостами, в то время как мягкий изумрудно-желтый свет Луны струился сквозь окно, и сквозь занавеску отражался на противоположной окну стене. На стене вырисовывались при этом завораживающие разводы и яркие полосы изумрудного и желтого света.

Больше я ни с кем не сталкивался. Все остальные были похожи скорее на людей, чем на животных, хотя не всегда.

Десять дней я ничего не ел, кроме вареного риса, который запивал крепким зеленым чаем с морской солью. А тот ломтик бисквита, обильно припорошенный чем-то шоколадным в некоторых ситуациях, судя по всему, может оказаться опасным для жизни. По крайней мере, он не спасает, как того хотелось бы ожидать от приличного ломтика бисквита, припорошенного… – ну и так далее.

На седьмой день покачивает, и хочется послать все это куда-нибудь подальше. Но чаек успокаивает, хотя сложно это назвать чайком. Это что-то гораздо опаснее для привыкшего к размеренной жизни сознания. Привычная колея начинает размываться, и угасает то, что в ней накопилось. Ну, да и ладно. А чувство голода все же можно забить глотком зеленой отравы с морской солью и несколькими ложками риса. На второй день появился страх голода, это то, с чего начинается малая смерть самосознания – что я буду есть, когда ничего есть нельзя, кроме риса. Что я вообще буду делать, если не буду есть. И привычка есть самая насущная и актуальная, самая незаменимая и важная в жизни человека. Это самое страшное – если я перестану есть или стану есть чуть меньше, это все… Что бы избежать этого, мы впихиваем в себя всего, да побольше – жирнее и питательнее. Главное избежать малейшего намека на голод. Главное избежать… После этого, то от чего мы уже не в силах избавиться, начинает не спеша и незаметно поглощать нас самих. И нас кто-то в конце концов проглотит, и мы исчезнем.

…каждый день дарит новое, новую страницу жизни -

Кажется, это было вчера вечером. Всего лишь вчера, но такое ощущение, что прошло гораздо больше времени. Хочется написать – вечность… – но так ли это!? Просто кажется… Так много, что словно это был не вчерашний вечер, а вечер, который разделен с сегодняшним днем несколькими тысячелетиями…

Я сидел у себя в квартире, выходящей окнами во двор. Моросил мелкий дождь, монотонный и навязчивый, который навевает скуку и сожаление о тех событиях, которые невозможно ни изменить, ни поправить. И было такое состояние, в котором упирающийся в точку взгляд оказывается достаточным, для того, чтобы время продолжало незаметно течь мимо, а дыхание приостанавливалось до полного прекращения. Дождь продолжал мерно стучать о карниз над окном. И это было столь незначительно, что порой его шум сливался с потоком ненавязчиво возникающих и незаметно сменяющих друг друга, гаснущих мыслей. Периодически я дотягивался до чашки крепкого чая с кизиловым вареньем. Брал ее и подносил ко рту. Крепко заваренный чай был обжигающим и терпким. Чай несколько отвлекал от наблюдения плавно струящегося потока образов, иногда поток обрывался, чтобы в тоже мгновение возобновится вновь новыми образами. При этом чай постепенно остывал, и в итоге, на дне чашки собрался приторный кизиловый осадок.

Сложив в «лотос» ноги и прислонившись спиной к стене, занавешенной мягким ворсистым ковром, я сидел, и, напившись чая, смотрел на противоположную стену, периодически переводя взгляд на темное окно, пронзенное сменившими пасмурный день сумерками.

Рядом со мной стояла пустая чашка. Каких-то четких, конкретных и оформленных мыслей не было. Периодически в голове всплывал текст какой-то странной мантры, дарующей бессмертие. Невольно она прокручивалась в голове, потом снова гасла на какое-то время. Потом вдруг снова возникала. Потом, кажется, я вспоминал одно из моих путешествий в горы, совершенно конкретную местность, четкий склон горы, скалы, покатые камни и лес. Внимания приковывало небо, на фоне которого вырисовывались необычной формы скальные уступы, и усыпанная бурой прошлогодней листвой и старыми гнилыми ветками земля – сырая и прохладная… Затем эта картина сменялась другой.

Но, в какой-то момент, неожиданно, что-то во всем этом изменилось, что-то стало совсем иначе, но что именно, я, - очень смутно и приблизительно, - понял только сейчас - тогда же я не обратил на это внимания, лишь как-то краем сознания отметил, что что-то изменилось, что-то пошло не так в возникающих образах, и в том, как я все это стал воспринимать.

Первым исчезло окно… Затем исчезла стена… Мне показалось, что образы затащили меня в сон, и что я почти сплю… Через какое-то мгновение, я увидел свое тело значительно вытянутым и изменившим естественные пропорции. И оно постоянно деформировалось, меняя свою структуру и размер. Вместе с этим искажались ощущения - и я почему-то все предельно чувствовал, хотя мне казалось, что уже сплю. Я так и не понял, провалился ли я в сон, или происходило нечто иное. Тем ни менее, я отчетливо чувствовал свое тело, и происходившие с ним трансформации. Потом оно исчезло. То есть не совсем и не сразу. Сначала исчезли ноги, потом корпус, руки и шея. Я почувствовал, что от меня осталась только голова, лицо, глаза, ощущения которых также были также деформированы. По форме голова напоминала вытянутый снизу вверх эллипс, причем голова пульсировала, сжималась и расширялась, и возникало такое ощущение, что нечто находящееся внутри черепа пытается вырваться наружу и ускользнуть от моего внимания. Пытается и не может прорваться через упругую стенку черепа. Я чувствовал, что глаза мои закрыты и отсутствует какой-либо дискомфорт, связанный с возможным ощущением боли или страха. Впрочем, было странное ощущение узнавания чего-то знакомого, но забытого, и потому ставшего давно чужим. И несколько пугало исчезновение тела, впрочем, это было столь незначительное переживание, что оно достаточно быстро и легко угасало.

Однако помимо этих странных переживаний, параллельно развивалось что-то еще - время от времени, например, возникали образы из моих прошлых сновидений, и просто образы, природа и источник которых был мне неизвестен. Вспомнились какие-то белые, залитые солнцем улицы низеньких домов, рамы окон в которых были обведены ярко-синей краской, что придавало всей картине ощущение прозрачности. Дорога на этой улице была покрыта слоем земляной пыли, что сразу же вызвало у меня воспоминание из не моего детства, где в пыли у базарной площади купались воробьи…

Потом я услышал до боли знакомы голос… Только чей он был? И я все запомнил, что было сказано… Только зачем мне это здесь?!

Ведь все сказанное… ну, или почти все… не имеет, по сути, никакого значения, не говоря уже о смысле. Поскольку, когда приходишь домой замечаешь, что там уже кто-то есть. Все сидят перед теликом и обсуждают тот бред, который там показывают. И я такой же как все… Однажды я кричал это кому-то, я говорил, что я такой же как все и нет во мне ничего особенного - и что я с вами…, мы вместе…, и мы ведь всегда будем вместе… И я тоже сидел перед теликом и обсуждал какую-то мутный сериал, периодически восклицая, – когда мне надоедали обсуждения, – что хватит болтать, давайте послушаем, что там говорят. Потом заходит моя собака и начинает ко всем ластиться. Потом отец просит налить ему стакан спирта хлопнуть. Поздно ночью по телику обычно показывают порнуху. После всего этого хочется исчезнуть и никогда не возвращаться на эту планету.

…но в какой-то момент все резко меняется… - я вижу под собой бескрайнее море густого леса, который поднимается ввысь и образует правильной формы пирамиду, огромная пирамида покрыта густым зеленым лесом – я лечу вдоль одного из ее склонов, влетаю в туннель – зеленый коридор – и ветки задевают мое лицо, и я лечу сквозь него… - вспышка света…

моего имени не существует моего времени не существует моего тела не существует меня не существует и только медленно вздрагивает капля росы на травинке когда ветер чуть задевает ее своим дыханием она скатывается скатывается бесконечно скатывается и падает и разбивается о воду озера и исчезает в нем потревожив зеркальную поверхность в которой никто не отражается когда в нее никто не смотрит

мое онемевшее тело лежит на кровати – в этот момент я понимаю, что нет никаких различий, и что когда я начинаю думать об этом и формировать сложную систему условных обозначений, складывающихся в систему условных знаков, которые видимо также мало что значат – отдельные знаки теряют свое мнимое предназначение – и в этом стираются постепенно всякие различия – но окончание повествования запрограммировано, в связи с чем, каждому из нас остается не более, как сделать свое отписанное ему число вдохов и выдохов, и с последним из них оборвать цепочку происходящих событий, которые привязывают к себе восприятие реальности тех, кто в ней нуждается больше чем в воздухе и больше чем в свободе -

газеты пишут маньяки

политические лозунги пишут маньяки

рекламу пишут маньяки

никто ни кому ничего не должен

единственная проблема которая стоит перед человеком это отсутствие всяких проблем но так невозможно и поэтому проблемы необходимо создавать но вопрос отношений с вечностью так и остается нерешенным

и тексты, которые оканчиваются выше так и остаются недописанными, поскольку не имеют смысла, точнее – не имеет смысла их дописывать, и если, читая их, вы этого не поняли, то я вам спешу это сообщить, понимая всю безнадежность вашего случая, несомненно, клинического, даже если вы про это еще не в курсе

вечность безупречна и все что существовало когда-то существует всегда

необходима предельная отрешенность которая в нормальном состоянии недостижима вне отсутствия всего

Когда я выполз из пещеры, у самого ее входа валялся пьяный Гэ Хун. Вокруг его тела мерцали сгущениями киноварные поля. Его упражнения во внутренней алхимии были реализацией Дао. Его спутанные редкие волосы. Его ветхая старая одежда. Его босые ноги, покрытые высохшей глиной. Его сухие губы. Его прикрытые глаза. Его тонкая щель между сомкнутых век, через которую просачивалась тонкая полоска света. Его ладони, лежащие под головой. Пучки засохшей травы вокруг прохладных камней. - Все это неустанно следовало непостижимой природе Единого. Безропотно. Самоестественно. Спонтанно. И не вмешиваясь.

Тогда я взял сухую корягу и ею попытался растолкать старикашку. Он дернул ногой, крякнул и беззлобно выругался, перевернувшись на другой бок.

Тогда я подошел к наружной стене пещеры и открыл тайник в котором мерцал крошечными разноцветными огоньками портативный системный блок биокомпьютора, имплантированного в корневую систему дерева, которое старикашка называл Бодхи, и которое росло над входом в пещеру - его-то, как я выяснил не так давно, и охранял Гэ Хун. Он не знал, что я разгадал его тайну… Я оглянулся, – тот, повернувшись на бок и ко мне спиной, посапывая, спал. Тогда я достал из углубления в тайнике микросенсорный разъем и присоединил его к биопорту, который был имплантирован мне в районе правого виска и проецировался в правую височную долю мозга в область зрительных полей и дальше молекулярная микросеть проводящих волокон распространялась в глубь мозга… И я исчез.

[но Гэ Хун все знал]

Так вот, я все вспомнил.

…копошащиеся нечленораздельные тела [пластичные органические массы] в грязи. Античный город, охваченный пожаром кровавого сражения и что-то от меня в том, кто прорывался сквозь толпу обезумевших от крови и ужаса людей вперед… -

С пересохшим горлом я вскочил со своей постели, озираясь, где я оказался. Я задыхался во сне в огне пожара, когда прекрасные мраморные статуи были покрыты копотью, а белый шелк кровью. Моя кожа покрылась испариной. Я вспомнил, что кто-то когда-то, не помню где, вынимал мои внутренности, и что-то мне говорил, что-то с ними делал. Я вспомнил, что она предсказывала мне будущее, укрыв предварительно мои ноги влажным пресным тестом. Она вынимала мои внутренности, раскладывала их на блюде, переворачивала, и говорила мне мое будущее по их внутренней стороне. Потом вкладывала мне их обратно и разрезала зажатым в руке ножом опутывающие меня нити. Потом оказалось, что она беременна от меня. Позже, другая гадалка сказала мне, что все мое чуждо ей и плод рассосется, или она родит мертвого, или несвоевременно. Так и произошла. Она взяла нож и вспорола им себе горло. Вместе с бурой кровью вышло еще что-то, что было не ее. Потом она взяла тонкую воловью жилу, стянула ею края раны и слизала с рук кровь. Все что осталось, она впитала в себя. Потом закрыла глаза и снова уснула.

[звали ее Хло]

…она сказала мне однажды, когда ее ненависть ко мне притупилась, что я встречу человека. Он придет и попросит об услуге. За это он начнет учить. Я решил, что она разыгрывает меня, хотя в душе знал, что ей не до того. Короче говоря, вчера он появился. И начал объяснять мне…

Мне сложно сейчас передать, то о чем он мне рассказывал. Мне кажется, что он был… Его посвящали где-то в Индокитае, на границе Вьетнама и Лаоса. И что имя храма долгое время держалось в секрете. И что одно упоминания о храме знающих приводит в трепет.

Он говорил мне, что есть вещи, которых нельзя вместить в слова… Но все остальное не имеет значение. И что Сила проявляется в преодолении жизни и смерти. Она выходит за рамки этих категорий. В жесткой тьме максимальной отрешенности проявляется Сила. И ее нужно держать. Во что бы то ни стало, исключая любые галлюцинации и образы нужно держать Силу. И тогда она даст максимальное ощущение реальности. Галлюцинации и образы видений уводят от реальности, они не имеют под собой реальной основы. Реальность, это растущее дерево, это ярость, это ребенок, женщина, с которой ты хочешь быть.

Он говорит. Рядом со мной никого нет. Одиночество было создано для того, что бы человек мог остановиться и восстановить свои силы. Мир разрывает на части. Кроме самых близких людей, все остальные – враги. Но никто не гарантирует, что и самые близкие люди не окажутся против тебя. Возможно, что самую большую опасность для себя представляешь ты сам. Тебя никто не защитит. И тебе некого защищать. Разве что самых близких, своих друзей, любимых женщин. Мир реален своей войной, абсолютной войной. И ты должен, нет, скорее так… если ты хочешь, ты можешь вырваться и спасти себя, и тех, кого захочешь спасти. Но для этого ты должен объявить войну этому миру, абсолютную войну и реализовать абсолютную ненависть. Йога – это реализация ненависти, это технология войны, объявленная тобой миру, если ты решишь стать на этот путь. И лучше не забывать, что это путь смерти.

Он говорит. Йога освобождает духовную энергию от тела, и ты можешь путешествовать по всей Вселенной. Но для этого нужно пройти путь до конца… Когда ты уже перестаешь быть человеком. Ты превратишься в демона, в нага, в бога… - в кого угодно… Это путь животной смерти в себе. Путь в постоянном балансировании на острие тонко отточенного меча между смертью и жизнью. Чтобы реализовать его достаточно уйти в горы и медитировать. Для этого не нужны люди. Для этого вообще никто не нужен. Если же ты хочешь остаться среди людей, необходимо учитывать их правила, и быть незаметным, скрывать свою силу, иначе они уничтожат тебя. Сильные люди вызывают злобу и их силой хотят воспользоваться те, у кого нет собственной силы. Главное же для большинства проснуться и ожить. Поэтому любую йогу из практики смерти необходимо превращать в практику жизни, восстановления и пробуждения души. Духовной сущностью обладают практически все люди. Но они спят и превратились в спящие автоматы, и живут словно роботы, ничего не видя перед собой и выполняя одуряющие программы, заданные неизвестно кем неизвестно по каким причинам и для чего. Однако та энергия, которой они не могут воспользоваться сами, наверняка используется кем-то в собственных целях.

Но что бы стать полностью свободным необходимо остановить сознание. Для этого его нужно погрузить в абсолютную тьму, где оно может столкнутся с самими собой, таким какое оно есть на самом деле. И взгляд в собственные глаза стирает внутреннюю ложь, помещая сознание в ситуацию предельной искренности перед самим собой. Ты сможешь смотреть в свои глаза не испытывая презрения и жалости только в том случае, если твое сознание будет ясным и твой разум честен в отношении совершаемых тобой поступков.

Ты можешь смотреть в свои глаза не испытывая презрения?

Он говорит. Движение так же естественно, как и сама жизнь. Дерево никто не тянет вверх. Оно растет само и в этом простом явлении заключена вся глубина естественности процесса непрерывного возрастания внутренней Силы и Духа. Цветок никто не заставляет цвести. Ребенка никто не заставляет рождаться. Понимание природной естественности равносильно обретению Духа. Мир полон нежности и сострадания к тем, кто его обретает. В Мире нет ненависти и неприязни. Гармония внутри отзывается внешним порядком и пониманием естественности происходящих событий.

Он говорит. Вне Любви не существует никакой силы. Отношения Гармонии и Хаоса построены на Любви. Связующей нитью между ними проходит судьба Того, кто вечно разрушает и вечно созидает. Его судьба – гарантия вечного покоя и вечного равновесия Тьмы и Абсолютного Блаженства. Реальность не могла бы быть данностью для восприятия обладающих им, в той мере полноты, в которой она себя для них являет, если бы не было Любви, как Абсолютного Источника вечного и неисчерпаемого Блаженства, которое дарит полнота пребывания в Реальности…

Я выхожу у поворота на старую дорогу, которая тянется вниз, к побережью, мимо виноградников; солнце в зените; я снимаю футболку и кладу ее поверх головы от солнца; мне некуда спешить и я спокойно иду, спускаясь к морю и тому жалкому в несколько домов поселку, который притаился среди сосен и кипарисов у подножия застывшей горы, неприступными красно-серыми скалами обрывающейся в море; они стоят на остановке и ждут меня; приехавшие откуда-то из далека, что бы снова бросится в это море, а потом лечь на горячие камни и закрыть глаза; мы что-то обсуждаем, идем по дороге, потом договаривается снова встретится чуть позже и спустится вместе к морю, в итоге мы встречаемся уже на берегу – они купаются, потом лежат на камнях; я раздеваюсь и некоторое время сижу на камне, потом окунаю в воду ноги, брызгаю на лицо и прыгаю в воду, и плыву под водой охваченный внутренним пожаром, столкнувшимся с прохладной морской водой; потом я не спеша поднимаюсь на поверхность и плыву вдаль, туда, где горизонт превращается в небо; далеко от берега я разворачиваюсь к нему и вижу резкие обрывы скал, и сосны, врезающиеся с крутых склонов в небо, и где то там далеко в его глубине я знаю, что звенят цикады, но сейчас я слышу лишь стук своего сердца, который возвещает мне, что я еще жив, и что я еще здесь; я разворачиваюсь и плыву дальше в открытое море…

[…мой учитель, когда достиг просветления начал кричать ХО! – очень часто – и пристрастился к водке – когда пристрастился, стал кричать чаще, – и напивался в стельку пьяным, утверждая, что так он ближе к богам, которых нет – и еще он любил вспоминать, как в молодости вырезал перочинным ножичком матерное слово на деревянной статуе Будды в храме Бесконечного Лотоса – незнакомое слово, напоминающее коренную мантру – монахи решили, что она ниспослана, заучили ее и стали использовать в своей практике – когда учитель все понял, – он достиг просветления и послал их всех на…]

Судьба начинается в неведении. Она рождается в неведении. Человек с ней приходит и с ней же уходит. Между этим находится отрезок жизни, который состоит из бесчисленного количества возможностей прервать это неведение и обрести шанс остаться бессмертным, когда судьба приостанавливает свое неумолимое движение.

Судьба вмещает несовместимое. Рукой смерти она указывает путь к славе. Рукой жизни она указывает путь к вечности. Но главная ее заслуга в том, что она лишает иллюзий. Спасибо тебе, дорогая, что ты лишаешь меня иллюзий, когда кроме них ничего уже не остается. Я открываю глаза, чтобы смотреть следующий сон, но вижу, что за ним простирается невыразимое…

[На этом данное повествование заканчивается]